ночь, улица, фонарь, аптека.

как там у блока было… «ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет» — органично, потому что именно также спустя ещё две недели и проходит ранняя ночь у курседа — пошёл в круглосуточный аптечный пункт, потому что от боли ломило суставы слишком сильно, то есть до невыносимого, но до той стадии, в которой ещё можно терпеть и ходить, то есть самое время прогуляться до аптеки и купить на последние деньги себе лекарства. в аптеке приветливая милая девушка фармацевт почти спит за кассой, глаза у неё замыленные и слипающиеся. кир её не винит, но его голос, звучащий сквозь зубы не радостный — больно. — феназепам и дулоксенту, пожалуйста, а, и ещё андипал, — у кира почти лёгкий тремор начинается от напряжения, и девушка тушуется, проверяет лекарства быстрее и уже думает спросить рецепт, как замечает его в той самой пластмассовой штучке для денег. — ох, сейчас-сейчас, — и убегает в складное помещение. курсед сжимает зубы и почти бьёт себя по мышцам на ногах, такая боль дикая — хочется её перебить, убрать, но не получается. он ругается, что некуда сесть и почти думает сползти на пол, как девушка возвращается и пропикивает товар. его личная причина, чтобы жить, чтобы остаться тут. почти десять тысяч чек и кир улыбается тому, что вообще хватило. похуй, когда так больно — похуй. — вам помочь, молодой человек? — спрашивает фармацевт вероятно оттого, что кира всего потряхивает, а сам он белый от напряжения. — можно пожалуйста воды? — курсед имеет ввиду то, чтобы купить, но девушка выносит воду в кружке и за такое кир благодарен. за человечность. он открывает дулоксенту и феназепам и пьёт таблетки тут же, жадно запивая водой — ощущение жидкости во рту бросает его моментом в жар и кир держится, чтобы его не вырвало. — спасибо, — говорит парень, возвращая стакан, — до свидания, — уже у двери летит явно обеспокоенной девушке, которая похоже хочет спросить или сказать что-то ещё, но похоже стесняется и говорит только «всего доброго». уже на улице кир не сдерживается и садится в сугроб — настолько боль не прекращается, настолько душит его. курсед смотрит на летящие на него снежинки сверху и успокаивается. отчего-то сейчас с болью и холодным и мокрым снегом хорошо. спокойно так, будто сейчас лежишь и провалишься под землю, пропадёшь навсегда и всё будет хорошо. то есть никак. — кир! ты в порядке? — слышит знакомый голос курсед, но сил поднять взгляд нет особо. да и не хочется — тут холодно, но спокойно. почему-то у кира в голове мысли о том, как хорошо, наверное, в вечной мерзлоте. всем мамонтёнкам, что остались там на веки, повезло, они не увидели мерзость действительности. кир им завидует. — курсед!!! господи, надо вызвать скорую, шад, давай звони! — акума переходил на скулёж от страха и лёгкий комариный писк. раздражает. — не надо скорую… — тяжело выдавил кир и открыл глаза, над ним навышался сережа и какой-то другой парень. если первый выглядел достаточно испуганным, то второй скорее потерянным. — блять, давай вставай, что с тобой?! — бэмби пытается взять курседа под мышки и поднять, но заваливается почти полностью на кира, пищит, от холода на ладонях, от того, что упал прямо на курса, которому плохо. ситуация была комичная до колик в животе — на курседе лежит сережа, которого пытается поднять этот самый «шад», а у кира в голове наконец-то нет пульсации крови и боли в суставах. как будто присутствие акумы лечит, а не ударная доза медикаментов. кир собирается с силами и отталкивается от снега, встаёт, тут же поднимая и акуму, который кажется ещё меньше, но тянется, чтобы посмотреть в чужие глаза, будто ища ответы на все те вопросы, которые не успел задать. хотя ответов и на заданные было бы вполне достаточно. — ты под чем-то? — спрашивает сережа, касается ладонью лба, чтобы проверить температуру тут же, а кир только смотрит на парня, стоящего позади акумова. тот же наоборот делает вид, будто никого тут нет и ничего странного не происходит. идиллия. три ебанько и «ночь, улица, фонарь, аптека». — нет. — тогда что ты тут в сугробе откисал? тем более ты не здесь живёшь, — бэмби отчитывал его как малолетку и курсед улыбнулся. за него даже его мамка так не волновалась, когда он был подростком. — волнуешься, бэмби? — кир улыбается по-глупому, потому что ему хорошо — отпустившая боль, снежок и сережа рядом звучат так заманчиво, что совершенно срывает голову. — бэмби? — смеётся за сережей парень и акумов краснеет, поворачиваясь к нему, но слов нет, он просто открывает и закрывает рот, как рыбка, — ладно-ладно, я пойду, мне уже домой пора, до завтра, акума. — ты дискредитировал меня в глазах друга! — взрывается сережа и бьёт кулаками кира в грудь, но тот продолжает ухмыляться как дурак. — он не сильно удивился, знаешь ли. — ладно, похуй, лучше скажи, что ты здесь делаешь? — гуляю, очевидно же, — курсед считал себя гениальным в умении врать, но сегодня явно не его день, который уже, по сути, ночь. — в сугробе в отрубе? — именно, чел. — блять, вот теперь я чел, а не «бэмби». — как же ты нудишь… — кир почти чувствует, как в голове у акумы шевелятся мозги, пытаясь осмыслить происходящее. курседу вот лично поебать — хорошо стоят, снег прикольно летит, хоть пиши сочинение в школе по картине в конце учебника. столько поэтизма в этом обыденном моменте. — а как мне реагировать на тебя мёртвого в сугробе? — сережа говорит это так, будто волнуется, будто кир достаточно значим для того, чтобы о нём волноваться. — я не мёртвый, — курс осматривает себя театрально с головы до ног, — и не в сугробе. — это сейчас… блять, ты всё ещё без куртки, кир, ну что это такое? — курседу от этой заботы смешно — он так всю жизнь живёт и ходит. — это… я? ах-ха, малой, ты такой ебанутый и смешной, — и кир не выдерживает — заливается смехом, как его лёгкие от этого всего жаром и кровью, но курседу легко и смешно, до болезненных колик в животе, до смертельного яда, разливающегося по венам вместо крови. — да что я-то? пошли давай в падик хотя бы, — сережа берёт кира за холодную руку и тянет дальше от аптеки, действительно к подъездам. — не хочу я по подъездам как школьник шлятся, — останавливается курсед, обдумывая реальность. действительно не хочется шарится по падикам и ждать, пока какая-то сердобольная бабка не выгнала их оттуда за гогот. проходили уже. — ты замёрз, — настаивает серёжа и пытается тянуть его снова. — так согрей меня, — кир ловит резко остановившегося парня в свои объятия и прижимает к себе крепче. акума дышит куда-то в ключицы и всё ещё обмозговывает тот факт, что курс, скорее всего, объёбанный. — долбаёб… — но обнимает в ответ, думая, что раз тот угашен, то можно не бояться. так и стоят как воробьи — греются. если быть честным, нихуя не тепло, но киру абсолютно на это похуй, он наслаждается запахом мороза, запахом сережи, от которого не пахнет сигаретами, которые хотелось бы прямо сейчас покурить. а тем самым молоком. — пошли хоть в сторону твоего дома, ты пиздец холодный, курс, — говорит акума и накручивает шарф на шею кира, снимая его с себя. — курс? — а как тебя называют твои друзья? — сережа снова берёт чужую ладонь в свою и ведёт в сторону района курседа. им идти не сильно много, но и не соседний двор. — у меня их нет. — о. — удивлён? — а, да, думал ты тот самый человек, который знает весь город, — говорит сережа и он не далёк от правды. — знать и быть друзьями вещи разные, акума, — говорит кир и видит, как у парня лицо становится довольным оттого, что курсед назвал его также, как сережа и просил. — факт, — соглашается акумов и идёт вперёд. кир видит чужую спину с паркой, его чёрные волосы и руку, тянущую за собой, как тот самый популярный стиль фотографий «фоллоу ми», где парень фотографировал свою девушку, держа за руку. курсед знает, что от таблеток будет тянуть спать, он будет овощным, а его эмоциональный диапозон снизиться до нуля, то есть точки отсчёта, но сейчас это не важно. пока его просто отпустила боль и он радуется и этому — наслаждается моментом, живёт именно в эту секунду, где сережа тянет его до дома, где ему холодно оттого, что он не носит куртку и перчатки, но чужой шарф на шее удивительно не душит, как в детстве, а дарит то самое тепло, которого не хватало. человеческое. когда они подходят к подъезду кира, у того уже пальцы окоченели до опиздения, он дрожит уже от холода, а акума только пытается дыханием согреть чужие синюшные ладони. — иди домой. — ты не зайдёшь? — курс, честно, не ожидал. — нет, мне домой надо, мама ругаться будет. — то есть ты просто проводил меня? — кир хлопает глазами, всё ещё не понимая происходящее. бэмби что, действительно, заботится о нём? о взрослом парне? — ну, да. ты бы видел себя, кир, ты был мёртвый, — сережа журит его, теперь тря ладошки между собой, создавая колющие ощущения на коже у курса. и похуй, что так делать неправильно, похуй на замёрзшие кристаллики, похуй на всё. — я был нормальный. — для трупа — да. иди домой, курс. — не опекай меня, мелочь, захочу и останусь мёрзнуть тут хоть на всю ночь, блять, — кир не понимает, что его злит, чужая непонятная забота или то, что сережа будто пытается избавиться от него. — бляя-ять, какой же ты тяжёлый, — тянет гласные сережа и лезет в карман чужой зипки, доставая ключи от дома и открывая подъездную дверь, затягивая парня в дом. — у меня недовес если что, додик. — не душни, хуила, серьёзно, давай переставляй ногами, тебе надо спать в тепле, — сережа мучается после с замочной скважиной, а кир не помогает из принципа, строит из себя слабоумного будто, просто отдыхает от всего и себя в том же числе. себя, который дед инсайд и думает о могиле чаще, чем о собственной жизни. в квартире ничего не меняется — тепло, даже жарко, а ещё одиноко. сережа стягивает с курседа зипку и даже худи ещё в прихожке и это странно — он так не делал обычно. не позволял себя раздевать, не раздевался сам, а потому чувство странности ситуации не отпускает, не говоря уже о том, что они не друзья, даже не одноразовые знакомые. мальчик с раком и мальчик с трясущимися ногами. демон с красно-чёрным сплитом и бэмби. комично, сюрреалистично и даже не пьяно. потому что не смотря на аптеку в себе сейчас кир до ужасного трезв, творит дичь и ведёт себя как ребёнок, полностью отдавая себе отчёт в действиях. а сережа будто не видит этого, полуфлирт и объятия прощает. курсед бы такое по трезвяку не простил. — тебе чай приготовить, кир? — спрашивает акума, когда уже заставил второго усесться на диван, вечно разложенный и незаправленный. — нет, не хочу хуйню эту пить, — кир откидывается и кутается в лёгкое одеяло, потому что дома оказывается не так-то и тепло, если раздеться. в ванной курсед обычно моется в таком кипятке, что пар стоит на всю квартиру, а потому не замечает холода от раздевания, а тут оказывается не так уж и жарко. — не заболеешь? — если и да, то либо выздоровею, как собака, либо сдохну также, — у курседа ломка по человеческому теплу, какая-то тоска в душе, потому что сережа сейчас уйдёт, и он болезненный останется здесь один с мамкиным сервизом в антресоли. может быть разбитым. и не факт, что это про сервиз. — ну чем ты таким объебался, что тебя так кроет, а? — говорит акума и садится рядом, — если тебе плохо, то можно рвоту вызвать, — парень обнимает курседа со спины, потому что тот отвёрнутый. кир на это дёргается, но не сбрасывает чужие руки со своих плеч — чувствует чужой запах, который укутывает сильнее, чем руки и удивляется. — зачем ты здесь? — резонный вопрос, потому что нахуя. нахуя школьник нянчяется с ебланом, который сам себе в жизни всё испортил. и похуй, что акуме восемнадцать, похуй, что кир рак не выбирал. — тебе хуево, почему тебе так тяжело поверить, что этого достаточно? — потому что мы не друзья и нихуя друг о друге не знаем, — тоже факт, потому что сережа его «настоящего» имени даже не знает. — много ты избитых додиков домой приводишь? — акумов не дожидается кивка головы, потому что и так понятно, что нет, — то-то же, если тебе так надо рационализировать поступки, считай, что услуга за услугу. ты спас меня, а я спасу тебя, — вполне серьёзно говорит. — не много ли ты на себя берёшь? — не справлюсь, думаешь? — знаю это, бэмби. — тогда мне придётся сильно постараться, да? — шепчет на самое ухо сережа и кир дрожит от этого вкрадчивого голоса. акума не ребёнок, каким бы наивным он не был, каким бы беспомощным не являлся. он взрослый парень, он, блять, парень, который обнимает его тепло со спины, согревает кожу там своим дыханием и мерно баюкает почти, что-то бесконечно долго шепча на ухо. последнее, что кир слышит перед тем, как уснуть окончательно, — я приду на выходных, — и вырубается. привычно захлопнутую дверь уже не осязает, только сервиз в антресоли трясётся привычно и звенит — как колокольчики в детских мультиках.