Всё ещё не знаешь моё имя?

Мальчик лет семи крепко сжимает мою ладонь в своей и рассказывает о прошедшем дне. Мы сидим в коридоре, прямо на глянцевом белом полу. Я держусь за его руку и жмусь к боку. По приезду нас разделили, но позволяют видеться, потому как в противном случае и он, и я перестаём общаться и с другими детьми, и с врачами, что, по какой-то непонятной причине, расстраивает последних. Нас одевают, прилично кормят – голода не чувствую вплоть до следующего приёма пищи, а также строго следят за здоровьем. Мы с братом, как сыр в масле катаемся, если забыть о том, что нам практически совсем не дают проводить время вместе. Заставляют то прятаться в огромной комнате, то засовывают на целый день в лабораторию, чтобы взять всевозможные анализы и завалить нескончаемым потоком вопросов. Но самое жуткое – это коридор между двумя частями здания. Он такой длинный, что стоя на одном из его концов и выставив большой палец на вытянутой руке, можно загородить другой выход. Он чистый, крепкий, с белым глянцевым полом и частично прозрачными стенами. Они как аквариум. И прозрачная часть находится, приблизительно, в середине коридора. И за стеклом – изуродованные кричащие люди. Они бьются о стекло и царапают его окровавленными пальцами, что-то бормочут, но слов не разобрать из-за толстого стекла. Нам с братом позволяют видеться только здесь столько, сколько выдержим, но не больше часа в день. Каждый раз при встрече, он обхватывает меня руками за плечи и крепко прижимает к себе, гладя по волосам. А потом мы садимся спиной к одной прозрачной части стены, стараясь не смотреть на ту, что перед нами. Делимся впечатлениями о прошедшем дне, поддерживаем друг друга и крепко держимся за руки. Но никогда ни один из нас не плачет – это отнимает драгоценное время наедине. Так продолжается несколько лет. Через неделю после моего тринадцатого дня рождения меня волокут в лабораторию, едва ли не за шкирку. А выхожу оттуда я уже сиротой, лишившись абсолютно всего. Тогда меня встречает шумный и взволнованный азиат – Минхо, мой единственный друг в этом аду. И он остаётся здесь со мной до самого конца, пока меня не отправляют в лабиринт. Каждый день до этого момента Минхо проводит со мной. Ему не важно, что я не участвую в разговорах, – он просто таскает меня повсюду за собой. Даже когда доктора велят что-либо выполнить в парах, то несмотря на огромное количество желающих, он разыскивает и выбирает меня. Благодаря ему я общаюсь с ребятами, не шарахаюсь от компаний и не сижу в углу, как поначалу, волчонком смотря на окружающих. В отсутствие брата этот парень присматривает за мной и не даёт бояться кого-то или грустить. Этот парень – единственный чужой человек, которого я успеваю полюбить всем своим сердцем. Он становится для меня родным и близким настолько, что в спорах и потасовках я всегда ввязываюсь за него. Так и учусь драться и уклоняться. Но Минхо всегда ругает меня, потому что беспокоится. Ругает наедине, в стороне, когда никто не видит и не слышит. Он выглядит сильным и крутым, да и является таким, но очень заботится обо мне. Гораздо больше, чем о себе самом. Последнее, что помню – раскосые глаза, наполненные слезами, болезненно сведённые брови и тёплые крепкие ладони, держащие мои. Взгляд был отчаянным, загнанным. Ему было больно. Очень больно. И, хоть я никогда не видела на его лице ни тени страха, – в тот момент он был смертельно напуган. Я просыпаюсь от его крика – он выкрикнул моё имя. Из широко распахнутых глаз потоком текут слёзы, я глубоко и тяжело дышу, как будто пробежала марафон с заражёнными на хвосте. Постепенно успокаиваюсь, вспоминая сон, и грудь сдавливает тоска. Прикрываю глаза ладонью и закусываю губу, чтобы не завыть. Если бы только я вспомнила твоё лицо раньше, дружище. Чёрта с два порочные бы тебя сцапали. Тебя никто бы не тронул, Минхо. Опускаю руку, попутно стирая слёзы. Сквозь двери ангара пробиваются утренние лучи солнца. Некоторые койки свободны и аккуратно заправлены. Наверное, уже пару часов, иначе бы кто-то меня разбудил. Собрав себя в кучку, поднимаюсь, одеваюсь, застилаю кровать. Расчесав волосы, как можно тише выхожу на улицу и направляюсь в мед.палатку, по пути заплетая косу на бок. Здороваюсь со встречающимися по пути ранними пташками, которые отвечают мне с улыбкой, но обеспокоенно глядя на мои заплаканные глаза. Дело в том, что слезы для меня большая редкость, и каждый раз для ребят, как какая-то сенсация. Если Наташа зарыдала, значит надвигается неведомая страшнющая ебанина. В принципе, они правы. Просто на этот раз ебанина уже произошла несколько лет назад. Войдя в палатку, за пару минут произвожу важные утренние процедуры, а затем замираю в центре. Совсем вылетело из головы, что хотела произвести подсчёт оставшихся медикаментов – Винс просил ещё на прошлой неделе, но как-то было не до того. Тяжело вздохнув, принимаюсь за этот нудный и скрупулёзный процесс. Хорошо, что у меня получается всё пересчитать и перепроверить достаточно быстро. Мэри очень часто просила меня это делать вместо неё из-за чёткости и скорости выполнения. В процессе ко мне успевает заглянуть Фрайпан вместе с Гарриет (ставлю галочку напротив пункта «заёбывать подъёбами на протяжении ближайших недель»), потом пара вояк, но уже с жалобами на состояние. Ещё забредала Бренда, с которой мы проболтали довольно долго и, когда я практически заканчиваю с фиксацией подсчётов в письменном варианте, заходит наставник. Видя мою занятость, приземляется на ближайшую поверхность и ждёт, прикрыв глаза. Считаю, это лучшее качество в людях. Сложив листок, поворачиваюсь в сторону Винса и, зевнув, окликиваю его: — Дражайший, я вся – сплошное внимание. Он хитро приоткрывает один глаз, смотря на меня, и ухмыляется, открывая и второй: — Да ты уже сделала то, за чем я пришёл. Коротко смеюсь, поднимаюсь и подхожу к нему, протягивая листок. Он забирает его из моих рук и бегло осматривает, морща нос и поджимая губы. Я снова коротко смеюсь. — Ты смешной, —поясняю на его вопросительно вскинутую бровь. — А вот ты – не очень, — он поднимает на меня взгляд. — Слышал, ты плохо спала. Взмахиваю рукой и качаю головой, давая понять, что беспокоиться не о чем: — Лучше расскажи, что известно о местонахождении ребят. И он спокойно делится информацией, но тем самым тоном, который будет слишком сложно разобрать, чтобы подслушивать. Я же понимаю всё без малейших проблем, но радости особой не прибавляется – вытащить друзей всё ещё не представляется возможным. Видя мою досаду, наставник предлагает поехать с ним. Сразу же соглашаюсь – мы давно никуда не выбирались вдвоём. Я настолько радуюсь поездке, что даже забываю предупредить ребят и сразу же прыгаю к Винсу в машину. По пути он спрашивает меня о прочтённых книгах, и я с радостью пересказываю сюжеты и делюсь впечатлениями. Иногда слишком эмоционально – наставник начинает хохотать и нарочно спорить со мной, чтобы поддразнить. Но я не обижаюсь на него. Мне нравится болтать с Винсом – он искренне интересуется моим своеобразным воспитанием и образованием. Вообще, он ведёт себя со мной, как вёл отец – в меру строго и не в меру заботливо. После всего, через что пришлось пройти – это как раз то, что нужно. Именно присутствие Винса в моей жизни держит на плаву, не даёт поехать крышей и позволяет оставаться той, кто я есть. — Винс, а что там с крысами? — задумчиво интересуюсь, переводя взгляд с дороги на наставника. — Взяли кого-то ещё? — Ещё троих, — устало отзывается дражайший. — Пабло вычислил. Есть сомнения на счёт двоих, но их уже проверит Джон – забрал с собой на патруль. — Издеваешься? — взволнованно восклицаю. — Один против двоих чокнутых? — Сегодня в горах Гарриет, — обрывает наставник. Я выдыхаю. Если эту девчонка прикрывает зад – можно не волноваться. Почти. За Пабло и Джея я волнуюсь едва ли меньше, чем за Винса. Эти двое оболтусов мне, как братья. — Но вот что интересно, — продолжает наставник спустя какое-то время. — Джон так и не выбил из Марка причину похищения Ньюта. Меня прошибает холодный пот. Вот блять. И что сейчас делать? Сказать, что расчёт был на то, что я побегу за блондином, сверкая пятками? Да Винс сразу же организует доставку в Денвер. Хотя, с другой стороны, пора бы дражайшему смириться с тем, что я взрослею. — Эм, Винс, — вздыхаю. — Ньюта Марк забрал, чтобы вытащить меня. — Тебя? — недоумевающе хмурится Винс. — Да, — тяжело вздыхаю. — Ньют… он важен для меня. Почти как Джей и Пабло. Брови наставника медленно поднимаются по лбу к корням волос. Странно, я думала, что он давно понял. Хотя, возможно, он и понял, но не ожидал услышать от меня подтверждение своим догадкам. Обычно я отпираюсь до последнего, а Винс ловит меня «с поличным». Но в этот раз решаю раскрыть карты. Почти все. Перевожу взгляд за окно. — Не думал, что этот парень настолько важен для тебя, — задумчиво бурчит Винс. — Имею в виду, вы неплохо сработались, но собачитесь из-за любой мелочи. Пожимаю плечами: — У меня такое чувство, что знала его когда-то, — признаюсь ему, не сводя глаз с обочины. — Ничего не помню, но… не знаю, как сказать. Я откуда-то знаю, что могу положиться на него. Наверное, он был среди ребят в ПОРОКе. — Тогда странно, что ты его не помнишь. Закусываю губу. — Сама об этом думала. Так и не поняла, в чём дело. Мы одновременно вздыхаем. — Тогда вопрос в другом – откуда Марк узнал, что ты так привязана к Ньюту? — Он не такой глупый, каким пытался казаться, — мой голос тяжелеет от воспоминаний прошлой ночи. — И гораздо больше меня волнует вопрос о том, что он собирался делать после того, как уберёт тебя? Какой ему от этого прок? — Ты же знаешь, — хмыкает он. — Я многим, как кость в горле. — Как кость в горле ты только ПОРОКу, — фыркаю. — Но вопрос остаётся открытым: почему Марк так тобой недоволен? Наставник оставляет мой вопрос висеть в воздухе и крепко задумывается. И это довольно сильно напрягает – дело явно пахнет жареным. Но дражайший, чувствуя мой настрой, принимается болтать о всякой чепухе. Например, расспрашивает о Томасе – кем же всё-таки он был для меня. Сдаваясь, рассказываю о нашем кровном родстве и совершенной непохожести. Воспоминания о том, как сильно мы были связаны друг с другом царапают сердце осколками, но несмотря на это, становится отчего-то теплее на душе. Я рассказываю Винсу о первых днях в ПОРОКе, когда мой тогда ещё храбрый старший брат упорно находил меня в толпе и отстаивал право видеться со мной. Оберегал и заботился. Лучше него не было никого в целом мире. Я родителей так не любила, как его. — И что же потом? — после непродолжительного молчания спрашивает Винс, оттормаживаясь у заброшенного ветхого здания старой больницы. — Суп с котом. У меня больше нет родного брата, — горько хмыкаю ему в ответ. — Пошли, нужно до заката успеть, я без снаряжения ночного. Винсент сочувственно смотрит мне в глаза, а затем я разворачиваюсь и зло топаю в здание. Стирая слёзы кулаками.

***

Гордо задрав нос, тыкаю пальцем в экран и надменно выдыхаю: — Ха, Блонди. Твоя чуйка пролетела, как фанера над Парижем. Сознаюсь, было очень сложно подменить свою кровь на кровь Бренды, но эти лица того стоили. К слову, Бренда не в курсе, что для анализа на шизанутость крови требуется меньше, чем взяла я. Томас хмурится, переводя взгляд с меня на экран и обратно. Блондин фыркает и просит не быть такой злорадной занудой, в ответ на что я посылаю его в зад. А затем, с обворожительными улыбками, мы демонстрируем друг другу средние пальцы. Том закатывает глаза и страдальчески стонет, называя нас детьми. Пользуясь всеобщим отвлечением от самого важного, не торопясь убираю сначала все исходники, а затем и чищу оборудование. Винс уводит за собой Ньюта, перехватывая мой тяжёлый взгляд. Буду надеяться, что дражайший совершенно чётко уяснил, что красть блондина у меня из-под носа максимально дурацкая затея. Томас же никуда не торопится и садится у стола, наблюдая за моими манипуляциями. — Что такое, красавчик? — интересуюсь, вытирая руки. — Ты что-то сделала, да? — он напряжённо всматривается в моё лицо. Вскидываю бровь и перевожу взгляд на парня: — Эм, да. Сделала ДНК-тест, чтобы доказать отсутствие у нас с тобой кровного родства. Он задумчиво щурится, не отводя взгляда: — Но он неверный. Я прав? Подавляю усмешку. Он похож на себя прежнего – очень внимательный и дотошный. Образ маленького брата, на мгновение вспыхнувший перед глазами, едва не побуждает меня рассказать ему правду. Но затем вспоминаю, как он отказался от меня, и пожимаю плечами: — Нет, но если очень интересно – в холодильнике осталась моя кровь в пробирке. Твоя тоже осталась. И я любезно могу уступить тебе свою должность здесь – делай тесты хоть с утра до ночи и лечи всех нуждающихся. Парень хмурится ещё больше, но молчит. Я так же молча ухожу из палатки. Не сложно догадаться, что прямиком на пляж.

***

В этот раз я ушла довольно далеко от лагеря. Просто шла вдоль берега, пока не заболели стопы – по камням такое себе удовольствие лазить босиком. Сначала просто остановилась и долго смотрела на водную гладь, тянущуюся до горизонта. Наблюдала, как из маленьких барашек формируются большие волны, разбивающиеся о береговые валуны, обдавая меня брызгами и холодом. Затем, когда даже стоять стало невозможно, я забралась на самый большой камень. И зарыдала. Сама не знаю, почему меня так скрутило от боли, ведь уже давно привыкла, что осталась совсем одна. Давно смирилась с предательством самого близкого человека. Даже научилась доверять и любить того, кто никогда не был моей семьёй. Но стоило увидеть поразительное сходство моей ДНК с образцом Тома – и всё вернулось с новой силой. Казалось, что сейчас стало ещё больнее, чем было, когда всё только случилось. Даже не представляю, сколько времени прошло, прежде чем я успокоилась. — Я больше не скучаю по тебе. Мой хриплый и тихий от рыданий голос тонет в шуме разбивающейся волны. — Я больше не скучаю по тебе. В этот раз было чуть громче. Вторая строка, отчего-то, даётся тяжелее, чем первая. — Больше не слышу тебя в звуке дождя, — пропеваю, всхлипываю и продолжаю ещё громче и больнее: — Больше не чувствую тебя в лучах солнца – я больше не скучаю по тебе. Слова песни сами собой всплывают в голове и вырываются наружу хриплым и надрывным звуком, больше похожим на крик. Будто где-то воет раненный зверь. Хотя оно так, по сути, и есть. Отпускает меня только после повторного исполнения той же песни и последнего крика «я больше не скучаю по тебе!». А потом понимаю, что нихрена меня не отпустило – начинаю рыдать ещё горче, чем в первый раз. В памяти всплывает улыбающееся лицо брата и его голос, повторяющий, что со мной всё будет хорошо и что он защитит меня. Что мы всегда будем вместе. Что больше не будет больно. Помню его крепкие, несмотря на возраст, объятия – так меня обнимал только папа, когда снились кошмары. Помню ощущение уюта и тепла, исходившее от брата. Я помню, что он всегда был рядом, когда был нужен. Пока не появилась она. Винс находит меня, когда уже стемнело. Протягивает ко мне руки, помогая спуститься. Но я даже этого не могу – безвольно висну на его руках, снова начиная плакать. Он прижимает меня к себе, гладя по волосам. — Он соврал мне, Винс, — жалобно лепечу, шмыгая носом и заглядывая наставнику в глаза, щурясь от непрекращающегося потока слёз. — Он обещал всегда быть со мной. Сказал, что больше никогда не будет больно. Но сейчас ещё больнее, чем было тогда. Почему? Почему так, Винс? Винсент с болью смотрит мне в глаза. Судя по всему, он сам готов зарыдать вместе со мной – брови сведены к переносице, губы сжаты, но всё равно видно, что немного дрожат. — Ты всё равно любишь его, Наташа, — тихо отзывается он. — Как бы ни злилась – ты скучаешь по нему, потому что очень любишь. — Но он предал меня, — хриплю в ответ. — Зато ты не предавала его. Так бывает, малявка, — наставник снова начинает гладить меня по волосам. — Люди очень сложные. Вдвойне сложнее, почему-то, именно с близкими. Прижимаюсь лбом к груди Винса, почти до боли жмуря глаза. — Всё будет хорошо, Беатрис, — маленькие ладошки брата стирают слёзы с моих щёк. — Я не дам тебя в обиду. Обещаю. Сил не остаётся совсем. Прижимаю руки, сжатые в кулаки, к своей груди и беззвучно плачу. Больно так, что хочется вырваться, убежать – вот только убегать не от чего. Всё внутри. Проедает кислотой сердце, бьющееся в агонии.