Всё ещё не знаешь моё имя?

Никак не могу найти себе место после слов Наташи. Просто не укладывается в голове, что я мог забыть её. Она моя сестра. Я её брат. Старший брат, который потерял доверие младшей. Наверное, она рассказывала Ньюту что-то об этом, потому что тот же говорил, что Наташа может злиться именно на меня. Не на то, что сделала Тереза. Хотя, на это она тоже очень сильно злится – и, почему-то, всё же, не проецирует эту злость на меня. Думаю, дело может быть не только в её друзьях, которых схватил ПОРОК, ведь они свободны, в безопасности. Но она рвётся в город, за стену – я это чувствую. Вообще, с тех пор, как она сказала мне, я стал больше внимания обращать на свои ощущения рядом с ней. Иногда мне кажется, что могу её понимать – знать, о чём думает, или что чувствует. Постоянно ловлю себя на том, что понимаю значение жестов. Вздыхаю и выхожу из комнаты, пока никого не разбудил своим сопением и непрекращающимся шорохом одежды. Что я сделал? Чем мог так сильно обидеть её? Она не из обидчивых, насколько успел заметить. «Но это всё. Больше не имеет никакого значения. Запомни». Она защищается. От меня. Тру ладонями лицо и иду к лестнице, что ведёт на крышу. Нужно подумать, а это единственное место, где сейчас относительно безопасно. Сбитый с толку, я не особо успеваю заметить, как поднимаюсь на самый верх. И вот уже толкаю ладонью от себя дверь. По инерции дохожу до середины крыши и только тогда останавливаюсь, засовывая руки в карманы штанов. Здесь жутко холодно, к тому же поднялся ветер. — Не самая лучшая погода для прогулок на крышу. Резко оборачиваюсь. Копна взъерошенных каштановых волос, сонно-прищуренные глаза. На груди успеваю заметить ремни портупеи, а затем она запахивает куртку Ньюта на себе, кутаясь сильнее и ёжась от холода. Наташа подходит ближе, и только тут замечаю свою куртку у неё под мышкой, которую спустя мгновение протягивает мне. — Не спится, — оправдываюсь, принимая и тут же надевая куртку. — Я заметила, — хмыкает она. Снова этот взгляд – изучающий, подозрительный и, одновременно, обиженный. Она всегда именно так смотрит на меня, даже когда заставляю смеяться. А ещё всегда гордо вскидывает подбородок. Вот как сейчас. — Не замечал, что спишь в полной готовности, — киваю на её грудь. Она слабо улыбается. — Я подумала, что ты можешь рвануть прямо на улицу, а там достаточно отморозков. Киваю, собираясь поблагодарить Наташу, но она, подумав о чём-то, словно нехотя, добавляет: — И Винс говорит, что неправильно бросать тебя. Кажется, она хочет сказать что-то ещё, но сдерживается, молчит. Даже губу закусывает. Старается незаметно, но нервничает, поэтому успеваю увидеть. А потом меня осеняет – я бросил её. Вот почему она злится. Сначала хочу спросить её, как я это сделал, но тут же понимаю, что она совсем замкнётся в себе, что больше не станет со мной разговаривать. А ведь я только-только узнал, что у меня есть сестра, кто-то близкий, родной. Кто-то, кто знает меня очень хорошо. — Наташа. Она сердито оборачивается и вскидывает бровь, ожидая, что я продолжу. — Можешь что-то рассказать обо мне? — спрашиваю осторожно, надеясь, что не сболтну лишнего. — Я совсем ничего о себе не помню, это раздражает. Она зло щурится, впиваясь острым взглядом мне в глаза, но я стойко выдерживаю. На самом деле, мне жутко интересно, как ей удаётся понять, что человек думает? Как она может знать, что я имею в виду? Наташа тихо выдыхает и немного расслабляется, переводя взгляд на небо. Но я продолжаю рассматривать её, будто увидел сейчас впервые. Как только мог не замечать, что мы с ней так сильно похожи? Насколько могу помнить, как выгляжу сам – у неё такое же лицо, только женское, более мягкое. Тот же лоб, нос, родинка, правда, на скуле. И глаза другого цвета, но такие же, как у меня. — Твоя самая большая страсть – звёзды, — отзывается она. — Ты мог бесконечно трещать о них. Самой любимой была «Регул», она очень далеко от нас, не помню число, что ты назвал, — на мгновение девушка замолкает, немного хмурясь, а затем продолжает: — Но точно больше пятидесяти световых лет от нас. Почему-то вспоминается цифра семь – может быть, пятьдесят семь или семьдесят пять… Она чуть сплюснутая, вроде юлы, потому что быстро крутится вокруг своей оси. Кажется, за пятнадцать часов прокручивается вокруг своей оси. У неё несколько названий, но чаще её ещё называют… — «Сердце Льва», — говорю я и сам удивляюсь. Наташа опускает взгляд на меня и улыбается, выдыхая: — Ты помнишь. Киваю и отвечаю раньше, чем успеваю подумать: — Это из-за тебя. Эта звезда нравится мне из-за тебя. Отчётливо помню её детское лицо и вопрос: «Почему ты выбрал мой знак?». — Но не помню, — добавляю растерянно. — Почему именно. Наташа болезненно сводит брови к переносице и поджимает губы, шумно выдыхая. Смотрит на меня с обвинением, непониманием. С болью. С такой болью, что начинаю ощущать, насколько ей плохо и тяжело. Она не показывает, но откуда-то знаю, что она едва может сейчас дышать. И, когда я думаю, что сейчас она сбежит, оставив меня здесь одного, Нат, наконец, хрипло отзывается: — Ты старше, — осторожно и глубоко вдыхает, сдерживая слёзы. — Родился до полуночи, а я – после. У нас разные знаки, под которыми родились. Наташа замолкает и тихо и глубоко дышит, стараясь справиться с чувствами. — Твоё созвездие – Лев, — продолжаю за неё я. Она молча кивает и отворачивается в сторону. Не знаю, почему, но это заставляет меня подойти и крепко обнять её, укутав в полы своей куртки. Она не вырывается и ничего не говорит, а через какое-то время робко обнимает меня за талию и едва заметно расслабляется. Изо всех сил сдерживаю кучу, просто прорву вопросов, на которые жажду знать ответы. Но не имею права ничего произносить. Каким-то непонятным образом чувствую, что больше спрашивать нельзя. Так мы и стоим, обнимая друг друга. Оба молчим. Проходит не меньше получаса, как мне кажется, прежде, чем Наташа, не отстраняясь, чуть запрокидывает голову назад, чтобы видеть меня. — Когда я уходила – не видела Ньюта. Он не говорил тебе, куда собирается? Качаю головой: — Нет. Поищем? Она отрицательно качает головой и тихо отзывается: — Придёт, — и тут же добавляет: — Пойдёшь спать? Улыбаюсь уголками губ и киваю. Наташа отстраняется и, взяв меня за рукав пальцами, тянет за собой к выходу. А я задумываюсь. Судя по тому, как спокойно говорит о нём, Ньют не говорил ей, что заразился. В противном случае, Нат уже из-под земли бы ему сыворотку достала. Нужно надавить на друга, чтобы сказал ей сам, так нельзя. Она больше всех имеет право знать. И вдруг, совершенно некстати, в голову приходит мысль – интересно, а его, Томаса, она любила так же сильно? Но он не знает ответа. Может лишь догадываться, что любила – иначе у него не получилось бы ранить её так сильно.