Осколки душ

Эстер размеренным шагом направлялась к выходу из подземелий, без излишнего энтузиазма пересекая общую гостиную Слизерина. В вечер пятницы здесь было особенно шумно, а шум она не любила, пожалуй, больше всего на свете. Посоперничать могла лишь особа, преградившая ей путь, вместе с парочкой своих лучших друзей. Эстер, уже зная, что будет дальше, медленно подняла на однокурсницу голову. — Привет, сиротка. Мы вот тут говорили о тебе, и все спросить хотели. Как это, быть никому ненужной? Навряд чтобы ей нужны были лишние напоминания о сиротстве. Семья Шафик, хоть и входила в «священные 28», была родом безнадёжно угасающим, и, после смерти родителей, скончавшихся от драконьей оспы, осталась только сама Эстер, да ненавидящая её всей душой бабка. Так что за всю ее жизнь, не считая первых трех лет, Эстер совершенно никто не любил. Она ждала школу чтобы наконец-то найти хотя бы парочку друзей, что скрасили бы ее одиночество. Но не вышло. Привыкнув к физически ощутимой ненависти бабки, что составляя весь ее мир, она понятия не имела как говорить со сверстниками и быть другом для них. Зато научилась защищаться от чего угодно. — А зачем тебе? Хочешь знать, что тебя в будущем ждет? Мариса, ненавидящая Эстер без какой-то причины, вытянула губы в хищный оскал. Гостиная заметно поутихла, все наблюдали за намечающимся зрелищем. Эстер сильнее сжала книгу. — Смотрите, сиротка как всегда показывает зубки. — Послышались противные смешки. — Только мы же знаем, что ты у нас только с виду такая. Марисса картинно округлила глаза в жалостливом выражении, и чрезмерно писклявым голосом выплюнула: — А внутри живет обычная влюбленная дурочка. Эстер вскипела, как всякий, кому попали в самое больное место. — Дай мне пройти. — Куда это? Неужели уходишь? Даже не поздороваешься с любимым? — Смешки стали громче и отчетливее. — Эй, Том! Юноша на диване, полностью поглощенный своей книгой, даже не поднял глаза, будто и вовсе не услышал свое имя. Все взгляды обратились на него, будто ожидая, что же скажет первый красавчик и староста всей школы. Но он по прежнему не обращал на происходящее вокруг совершенно никакого внимания, будто это было его недостойно. Марисса злорадно хмыкнула. — Какая жалость, даже смотреть на тебя не хочет. — Дай. Мне. Пройти. Голос был ровным, но рука будто сама тянулась к палочке. — Ну-ну, сиротка, мы же еще хотели с тобой поразвлекаться. Правда? Вопрос был вроде бы только к ее дружкам, но гоготом ответила вся гостиная. И Эстер все же выхватила палочку, направив прямо на Мариссу. Гогот стал громче, но, будто не замечая, девушка сердито прошипела: — Я знаю одну забавную игру. Только она обычно плохо заканчивается. Хочешь сыграть? В голосе была сталь и неприкрытая угроза, с малых лет впитанная с затрещинами и вечными криками сумасшедшей бабки. — Ты не посмеешь ничего мне сделать. — Хочешь проверим? Все еще направляя палочку, на одногруппницу, Эстер обошла ее, услышав в спину: — Лучше бы ты просто сдохла по-тихому. Хотелось ответить, но дверь просто хлопнула за спиной, отрезая шум гостиной от остального замка. Эстер тяжело вздохнула, проглотив слезы, и бросилась подальше из замка. А там, за дверью, на кожаный диван, занятый Томом Реддлом, опустился еще один юноша. Он был почти так же красив, но в отличии от друга, не утыкался в книгу, а переглядывался с дюжиной, как минимум, девчонок, посылая им разной степени заинтересованности взгляды. — Что читаешь? — незатейливо спросил он, наконец закончив свой привычный ритуал. Том тут же захлопнул книгу, уложив ее у себя на коленях названием вниз. Смысла в этом не было, истинное название не прочел бы никто и никогда, и все же рисковать он не хотел. Не с этой книгой. Вместо ответа, он удостоил друга ответным вопросом? — Что это только что было? Корвус Лестрейндж хохотнул, и не без презрения к предмету обсуждения, ответил: — А ты разве не знал, что сиротка по тебе сохнет? — Сиротка? — Редл дурацкие ученические клички терпеть не мог, и никогда не давал себе труда их запоминать. В конце концов, тот кто удостаивался любой уничижительной клички, его внимания все равно не стоил. — Ну, девчонка Шафик. — В голосе Лестрейнджа снова потекло вязкое презрение, хоть речь была и о чистокровных: — Папаша ее лет двадцать тужился чтобы наследника родить, а вышла она. Вот они с женой, видно, с горя и померли. Собственная шутка показалась Корвусу очень смешной, но друг его веселья не разделял. — И с чего ты взял, что она, — последнее слово он едва ли не выплюнул, настолько сильно было отвращение: — Сохнет? — Так все же знают. Подружка ее хотела к Мариссе подмазаться, вот и разболтала. Пользуйся, если нужно. Том метнул на Лестрейнджа ледяной взгляд, и тот сразу же умолк, проглотив новый смешок. Реддл был раздражен. Почти что зол. Еще испытывал смесь презрения и отвращения к девчонке, но ее семья к этому отношения совершенно не имела. Любовь… Он даже выговорить это слово не мог без отвращения. Все вспоминал долгую беседу с Дамблдором, когда тот пытался внушить ему, что это какая-то невероятная и великая сила. Бессмысленная чушь, толкающая слабовольных идиотов на самоубийственные безумства. Том вернулся к книге, не соизволив продолжать разговор с Лестрейнджем. Но слова вдруг запрыгали перед глазами, и последняя мысль прочно въелась в голову, сплетаясь с другой, куда более старой мыслью. Пусть любовь вызывала у Реддла только отвращение, все же… он ведь мог чужой любовью воспользоваться так же, как пользовался расположением учителей и соучеников. Проигнорировав следующий вопрос Корвуса, Том встал и направился к выходу из подземелий, по пути уменьшая свою книгу и, накладывая определенные чары, спрятал ее во внутренний карман мантии. В это время Эстер уже спускалась к пустующему в это время побережью озера. Сумерки уже почти перетекли в ночь, а в голове звучали слова Мариссы. Лучше бы она сдохла? Нет, Эстер хотела жить. Больше всего на свете хотела. Чтобы только дожить до дня когда наконец не нужно будет возвращаться в тот ужасный дом, и можно будет жить свободно. Пусть даже одной, но жить. Может странствовать, может стать забытой всеми отшельницей. Да что угодно. Жить. — Привет. Эстер застыла, безошибочно узнав голос. Не решалась обернуться, потому что совсем не хотела знать зачем и для чего он пошел за ней. И еще очень хотела задержать этот миг неведения на целую вечность. Ведь если что-то и было ясно — как только она ответит, или он просто продолжит говорить, выстроенный безупречный образ неминуемо рухнет. — Зачем ты здесь? Стена, которую она возводила годами, как по команде стала между ними. В горле противно запершило. Том едва удержался чтобы не скривиться. Что за глупый вопрос. Будто он не слышал только что все произошедшее в гостиной. Но подобного он, конечно, вслух бы не сказал. По правде, Реддл вообще не представлял, что ему стоит говорить. Будь на его месте Лестрейндж, или хотя бы Мальсибер, у них бы все это сложностей не вызвало. Сам он лучше других знал, как расположить к себе учителей, полезных учеников и даже их родителей. Что делать с девушкой, да и еще, черт бы ее побрал, в него влюбленной?.. Том просто подошел ближе, став рядом с ней, плечо к плечу. Они были почти одного роста, и, повернув голову, он видел из-под ресниц ее глаза, когда спросил: — Я правда тебе нравлюсь? Эстер усмехнулась, обхватив себя руками. Реддл прочел ответ в ее глазах прежде чем она успела придумать хоть пару слов. — А тебе то что? Не бойся, таскаться следом и рыдать не буду. Том снова подавил приступ раздражения. К чему вся эта напускная жесткость? Он же видит все, что у нее в мыслях. Все, чего она хочет, и о чем сейчас думает. Чем бы все не закончилось, в любом случае, девчонка получит неплохой урок, и, может, в будущем станет лучше скрывать свое сознание. Не проходит и минуты, как Том резко поворачивает Эстер к себе и целует. Проходит чуть больше мига, когда она обвивает его своими руками, прижимаясь к телу и губам. И Реддл в который раз убеждается, насколько ничтожная вещь любовь. Ведь, сраженная одним только поцелуем, девчонка позволяет ему беспрепятственно рыскать в своем сознании, даже не замечая чужака. Том видит все. Видит, как маленькая девочка плачет, цепляясь руками в свежую землю над могилами. Как всхлипывает, когда какая-то старуха орет на нее за испачканное платье. Как мажет остатками какой-то мази синяки и царапины, оставленные все той же старухой. Видит себя в ее мыслях. В классе, в Большом зале, под этим самым деревом. Видит какой-то мерзкий рисунок, оставленный на ее кровати одной из соседок. Это все — вовсе не любовь, говорит он себе, не в силах унять чувство превосходства. Это просто отчаянное желание эту любовь получить. Ну и пусть. Так даже проще. Том обрывает поцелуй, не позволяя хоть капле истинных чувств отразиться на лице. Повторяя за видением самого себя, проводит пальцем по опухшим губам. — Зачем? — Тихо спрашивает Эстер. Ей бы насторожиться. Понять, что не должен он говорить теми словами, что она когда-то для него придумала. Но она не может. А Том, наклонившись ближе, почти по змеиному шепчет: — Хочу быть с тобой.