A Midsummer Night's Dream

«Видишь, мой взрослый мальчик, я уже не держусь, Я на краешке. Тише становится шёпот, звонче становится взгляд, И фары впиваются в спину, но когда ты меня обнимаешь, Всё становится выносимо, и я выдыхаю страх. Я уже не держусь, я на краешке, Но ты меня обнимаешь, и Всё становится выносимо…»

      Каждое слово застревает комом в горле: невозможно ни думать, ни говорить, когда в голове чёрно-белым калейдоскопом мелькают воспоминания, те самые ненавистно-обожаемые воспоминания, от которых шрамы на сердце — едва зажившие раны, открываются вновь и вновь.       Потому что жизнь друг без друга невыносима, невозможна, нереальна — разве нужна такая жизнь? Разве жизнь друг без друга — это вообще жизнь? Скорее злая шутка обозлившейся на них из-за чего-то судьбы, скорее самое страшное в мире проклятие, преследующее по пятам.       И Тошинори не понимает искренне, не понимает до сих пор, даже спустя долгие годы, что не так сделал в жизни, какого Бога — если боги существуют среди всей безбожности и несправедливости; он разгневал так, что все люди, все самые-самые дорогие и близкие, родные ему, умирают.       Сколько бы лет ни прошло, его мальчику по-прежнему шестнадцать. Сколько бы лет ни прошло, его мальчик по-прежнему юный, слишком добрый для всего мира и неизменно желающий помочь всем, желающий пожертвовать собой ради других. И ради Яги.       Слишком несправедливо, что Мидория умер таким молодым, а ведь он должен, должен был жить, радоваться жизнью и молодостью, идти к своим целям и к мечте! Но не… он не должен был рисковать ради того, кому уже так много лет, кому оставалось совсем немного времени.       Тошинори должен был умереть, отбыть свой срок, как старая и поломанная игрушка, место которой лишь на свалке времён — и уж точно не в настоящем, и уж точно не в будущем. Так почему… почему вместо него погиб самый близкий ему человек?       Всего лишь подросток, всего лишь мальчишка, всего лишь юный герой — непременно герой, не повидавший за жизнь ещё многого, не успевший показать себя во всей красе и стать новым Символом Мира — тем, кто дарил бы людям самое главное в мире — надежду.       Но он показал себя Яги, друзьям, маме, учителям и всему своему окружению, которое не могло запомнить его никак иначе, кроме как самым настоящим героем, сделавшим за жизнь бесконечное число хороших вещей, спасшим многих, помогающим всем на свете.       И как же сильно Тошинори хотел бы поменяться с ним местами, лечь вместо него в холодную и сырую землю, ведь где это видано: умирать таким молодым, ведь где это видано: думать о каком-то там старике и жертвовать своей жизнью, ещё только начинающейся жизнью, ради того, чья жизнь уже подходит к концу?       Впрочем, его мальчик во многом был удивительным — самым удивительным во всём свете человеком; и добрым, не менее добрым, сострадательным, с большим и тёплым, способным согреть даже за километры, сердцем — тем сердцем, однажды переставшим биться раз и навсегда.       А Изуку… Изуку мог бы быть живым, счастливым, любящим и любимым: у него столько замечательных друзей, такие хорошие одноклассники, заботливая и переживающая — слишком переживающая, мать. Любовь всего мира? Обожание в каждом уголке планеты?       Яги знал Мидорию так хорошо, что уверен, уверен больше, чем на сто процентов, что его мальчик непременно влюбил бы в себя весь мир: Изуку невозможно не любить, им невозможно не восхищаться, благодаря судьбу за каждое мгновение, проведённое с ним.       Однако все надежды, мечты о том, чтобы у юноши всё и всегда было хорошо, чтобы он был счастливее всех не то что в мире — в Галактике; накрест перечеркнул всего один день — день, который Тошинори никогда не сможет забыть. Сколько бы лет ни прошло, это попросту невозможно забыть.       Забыть то, как у вас на руках умирает человек, ставший вам всем: и водой, и солнцем, и воздухом, светом, смыслом жить, даже если вам отмерено не так много времени… человек, раз и навсегда вклинившийся в старое и больное сердце Яги.       Если бы только Мидория стал действительно счастливым, и если бы только это и впрямь помогло бы, Всесильный без промедления отдал бы ему всё на свете, в том числе и свою жизнь. Потому что жизнь не имеет смысла без своего преемника, такая жизнь — уже не жизнь.       Он согласен был выбрать смерть, хоть самую мучительную и болезненную смерть — лишь бы только Изуку продолжил жить, лишь бы только Изуку смог двигаться дальше. Тошинори был бы рад, по-настоящему рад умереть именной такой смертью — смертью ради своего мальчишка…       И глядя на него — не совсем на него; повзрослевшего, почти полностью лишившегося тех детских черт, но с неизменными ярко-рыжими веснушками — нежными и трепетными поцелуями июльского солнца; Яги становится больнее, чем когда-либо за долгие годы.       Так мог бы выглядеть и его Мидория. Стал бы он потрясающим героем? Непременно! Обрёл бы своё счастье? Тошинори готов поклясться всем, чем угодно, однако жизнь его Мидории наверняка была бы самой лучшей, и мальчишка достиг бы всего, о чём мечтал.       Но его нет, его просто нет: стали длиннее ночи, выросли дни-недели, год превратился в два. А Изуку по-прежнему нет, как бы Яги ни ощущал его присутствие всегда и везде, особенно в этой квартире, ставшей для него скорее настоящим адом, чем убежищем от холода и боли.       Невыносимо видеть все те вещи, которые юноша дарил и приносил сюда — желал подарить наставнику, любимому наставнику, как можно больше уюта и тепла; пытался заполнить каждый мрачный и серый уголок комнат яркими красками и солнечными лучами своего смеха, восхитительной улыбки.       Улыбки, теперь появляющейся в страшнейших кошмарах Тошинори — в кошмарах, ставших реальностью, где день ото дня он разрывается в клочья, а сердце, почему-то всё ещё бьющееся и несправедливо живое, откровенно трещит по швам, то и дело норовит остановиться.       И порой Яги думает, думает на полном серьёзе, что так даже лучше — лучше, если его сердце наконец-то перестанет биться — ему кажется, что он заслуживает это больше всего на свете: такой старик, загибающийся без своего солнца, не имеет права продолжать жить, продолжать наслаждаться чем-либо.       Однако… раз Мидория подарил жизнь настолько ужасающей ценой — ценой своей жизни, его наставник должен не отдавать никому и никогда такой ценный подарок, который нужно держать в своих ладонях, как можно ближе к сердцу, и не отпускать, не давать просачиваться сквозь пальцы вместе с песчинками времени.       Тошинори живёт, и продолжит жить. Но он тоскует по своему мальчику так сильно, что не подобрать слов. И в голове мысли, совершенно иррациональные мысли о том, что… у него есть шанс встретиться с Девятым — благодарность «Одному за Всех».       Однажды они будут все вместе, и уже ничто не сможет их разлучить — даже сама смерть. Вот только… Яги не знает, сколько ему осталось ждать. Вот только… Яги сомневается, что готов подождать ещё. Забавно — забавно до желания завыть раненым зверем, что выросли дни-недели, а Изуку — нет.       Всесильный слишком устал ждать, тем более — ждать в том мире и в той квартире, где всё: каждый уголочек, каждая улочка и каждый предмет, напоминают о Мидории, о его задорном и милом смехе, о его ямочках на румяных щеках — одна из таких фотографий стоит на прикроватной тумбочке.       И для Тошинори та фотография — святыня, не иначе. И для него та фотография — единственный оплот, защита от разрушительного воздействия времени на память. Он готов забыть всё, что угодно, но только не своего мальчика — иллюзию — или действительность, которую видит перед собой сейчас.       Независимо от того, из какого юноша мира, он всё ещё Изуку, и он по-прежнему его мальчик, пусть даже и выросший, окрепший, возмужавший, переживший многое, без привычной искры радости, оптимизма во взгляде.       Ещё одна несправедливость. Мидория, улыбающийся по обыкновению ослепительно ярко — так, что каждая его веснушка игриво танцевала в такт смешинкам во взгляде… где теперь та улыбка, когда в последний раз она появлялась на его лице, искажённом болью потерь?       Болью, которую необходимо выплеснуть; болью, которую Яги больше всего на свете мечтает забрать себе, как бы ни было больно самому — пустяк, полнейший пустяк. Кто угодно, но только не Изуку — он не должен страдать — и без того уже настрадался, так зачем нужны новые страдания?       Хотя слова застряли комом в горле, и хотя в голове сплошная пустота, Тошинори делает то, что кажется самым верным, самым правильным, самым нужным и вместе с тем — знакомым, родным, утешающим: встаёт со своего места как можно быстрее, несмотря на неуклюжие и путающиеся конечности, и…       Обнимает, обнимает Мидорию, смыкая свои руки за его спиной с поразительной нежностью, трепетом, силой, радостью и защитой. Даже если всё это — мираж, даже если мальчишка исчезнет с секунды на секунду, Яги прижимает его к себе крепче, ближе, нежнее — так, чтобы было слышно его громко бьющееся сердце и слабое дыхание; так, чтобы чувствовать, что он жив, что он здесь, что он существует.       Тошинори не верит, что всё реально, но пока в его объятиях Изуку, но пока каждой клеточкой тела можно ощутить его тепло, приятное и необходимое, долгожданное тепло; ничто не имеет значения, ничто не важно так, как важен для Яги его мальчик.       Тогда — и только тогда, годами выстроенная плотина наконец-то прорывается, позволяя океанской соли — слезам, течь из глаз быстрым, бурным и бесконечным потоком, перемешиваясь с болезненными хрипами. Потому что… они здесь, они наконец-то здесь, вместе.       Никто из них не говорит ни слова — слова сейчас откровенно лишние и ненужные — им достаточно и того, чтобы чувствовать друг друга, обнимаясь так крепко, будто от этого зависит вся жизнь и судьба всего мира — как минимум мира, как максимум — так всей Вселенной сразу же.       Фрагменты одного пазла, разорванного на сотни, на тысячи и миллионы крошечных осколков, внезапно соединяются воедино, внезапно встают на свои места, и есть что-то до невозможности правильное в том, что Мидория заворачивается в объятия наставника, как в самое тёплое и мягкое на свете одеяло, пропитанное запахом детства, дома и надёжности, безопасности, уюта.       Хотя боль в тот же самый момент накатывает новой, куда более сильной и мощной волной: им двоим не хватало, катастрофически не хватало и по-прежнему не хватает дома, тепла и друг друга; вскоре она стихает, успокаивается, напоминая впредь лишь приливы и отливы — точно не шторм.       Привычный громкий голос Всесильного снижается до шёпота Тошинори, еле слышного и откровенно слабого шёпота, а руки творят, казалось бы, невероятное — исцеляют недавние раны, как и слова, обрывки слов, срывающиеся неспешно с его губ:       — Мой мальчик, мой взрослый мальчик… мы здесь, мой мальчик… видишь? И мы… мы никогда больше не оставим друг друга. Я не смогу потерять тебя в очередной раз, только не… это. Только не… я не выдержу этого, не… с-снова.       Яги не стесняется — и даже не думает стесняться слёз, стесняться того, чтобы плакать, неистово дрожать всем своим телом, глядя в водянистые глаза Изуку — своего Изуку, которого он не видел два, два чёртовых года, но на самом же деле — целую вечность в бесконечности непрекращающейся боли и нескончаемой пустоты.       Пустоты, отступающей лишь тогда, когда на щеках юноши виднеются горячо любимые и донельзя родные ямочки: Мидория — такой… такой Мидория, неизменный Мидория, сколько лет ему ни было бы на самом деле — абсолютная мелочь, совершенная ерунда.       — Я… — набирается он сил, говорит с трудом, и смеётся — смеётся почти неуместно, смеётся почти отчаянно, цепляясь пальцами за плечи наставника, как за спасательный круг в бездонном океане горести, скорби, — здесь. Я… з-здесь, з-знаешь?       Изуку — тот Изуку, которого Тошинори знал лучше всего на свете; так и не смог — не успел, сказать эти слова. Но Изуку — тот Изуку, что обнимает его сейчас, по-ребячески — совсем как маленький ребёнок в поисках защиты, зарываясь носом в ключичную впадинку; сделал это, сказал те самые слова.       И почему-то Яги от услышанного неожиданно спокойнее: каменный груз, накопленный за два прошедших как целая вечность года, спадает со сгорбленных плеч и позволяет дышать хотя бы немного и хотя бы ненадолго. До тех пор, пока Мидория обнимает его.       Лишь тогда холод и боль постепенно отступают, принося за собой невероятную и отягощающую веки усталость. И Тошинори надеется, что когда он откроет свои глаза, Изуку никуда не денется, не уйдёт, не испарится. Только не ещё раз.       В объятиях друг друга всё внезапно становится выносимо.