Доверие.

Люди часто сбегают от решения проблем, даже, если оно само стучится в двери, само влетает бумажным самолетиком в открытое окно или падает к ногам средь бела дня. Вот это, пожалуй, наихудшая черта людей, всех и каждого и одновременно всего человечества в целом. А те, кто упорно ждет и стремится найти какой-либо компромисс, часто впоследствии страдают. Страдают лишней головной болью. Му Цин же являлся тем, кто, пассивно плывя по течению, не единожды возвращаясь к графе “проблемы” в своем сознании и свято веря, что ищет способ всё исправить — ровным счетом, не делал ничего для оного. Каждый раз, обдумывая старое и всё прибавляющееся новое, он становился всё более раздраженным и нестабильным, всё это приводило только к дополнительным вопросам и ничуть не приближало к концу. К концу решения хотя бы одной, даже самой мизерной проблемы. Самой, казалось бы, простой. И кроме головной боли, постоянной, надоедливой, раздражающей и невыносимой, он в итоге ничего так и не добился. Всё время бьется об стену, а толку ноль. Самое отвратное то, что мучиться с этим пришлось еще с детства и до сих пор. У него не было счастливого детства, его вообще не было и ввиду сложившихся жизненных обстоятельств, пришлось быстро повзрослеть, что, к слову, и стало причиной постоянных “умен не по годам” и “совсем как взрослый”. В этом нет ничего приятного и хорошего, когда к годам шести уже осознаешь всю тщетность бытия. И всё это тянулось годами, до определенного момента, никаких перемен в лучшую сторону, до тех пор, пока он не встретил его… День был дождливым, хотя утреннее небо было чистым и не предвещало скорой непогоды. Последнее занятие и затем домой. Но он точно знал, что к моменту ухода не распогодится, поэтому забилась мысль, что придется подождать, может, даже, остаться на дополнительное занятие с желающими. Несмотря на то, что никто не ожидал такой резкой смены настроения дня и, разумеется, никто не имел при себе зонта, ему все равно не приходилось надеяться, что кто-то изъявит желание остаться на дополнительное занятие или просто составит компанию в простом ожидании пока мать-природа угомонится и перестанет рыдать. Время шло, часы мерно отбивали секунды, назойливо тикая. Но скучно не было, занятия проходили живо и с интересом, он давал новые движения, у кого-то они не очень получались, но вместо расстроенных вздохов слышался лишь звонкий смех. Му Цин и сам невольно улыбнулся, когда у одной из девушек снова не получилось сложное движение и она, упав на колени, рассмеялась. Он задумался, не слишком ли забегает вперед с такой сложной хореографией. Раздавшийся за окном громкий хлопок, будто от гигантской петарды, оторвал его от размышлений, заставив вспомнить. “После занятий сразу домой. Никаких гулек или посиделок с друзьями. Ты же знаешь какой сегодня важный вечер и ты мне нужен. Я знаю во сколько ты заканчиваешь, я не могу тебя сегодня забрать, поэтому доверюсь тебе, не подведи. Домой идти двадцать минут. Время проверенное, не забывай. Опоздаешь хотя бы на минуту — пеняй на себя.” Подобное приходилось выслушивать нередко, уже несколько лет подряд. Рабочий день заканчивается в шестнадцать пятьдесят, на странном треугольном циферблате показывало двадцать минут седьмого. Седьмой час… В момент осознания сердце ушло в пятки, ладони похолодели, а по телу в панике забегали “мурашки”. С одной стороны, он прекрасно понимал, что сейчас самое время объявить о конце занятий, сложить вещи и просто молча второпях уйти домой, несмотря на бушующее недовольство природы за стенами студии, дабы не усложнять и без того очевидно ожидающее наказание. С другой — желание больше никогда не возвращаться туда. Никогда. Но вопреки страху, он убеждал себя, что всё будет хорошо, потерпит и всё пройдёт, как всегда, а потом будет приходить домой точно в срок. Как обязан. Решив идти, он хлопнул пару раз в ладони, обратил внимание учеников на позднее время и объявил о конце занятий. Когда все разошлись, он переоделся, складывал свою одежду и так и сяк, оттягивая время, и только потом понял странную спокойность своих мыслей — он полностью смирился с тем, что его ждет. Сильный ветер почти сбивал с ног, одежда вымока до последней нитки и стала тяжелой, холодной, мерзко липкой и до жути неудобной. Сумка со сменкой тоже скорее всего промокла. — Не переживай. — сам себя поддерживал. Самый близкий и родной для Му Цина. Единственный, кто являлся ему товарищем, готовым заступиться и помочь в трудные моменты, в любую минуту утешить и проявить свою заботу — он сам. — Я справлюсь, всегда справлялся. Будь сильным. Быть сильным… Он повторял эти слова ежесекундно, будто заклинание, которое спасет его от ожидающей дома участи. Дом… Разве может это место быть таковым, пока там живет он? Как бы там ни было, время шло, ноги с каждым шагом замедляли темп, пока он окончательно не остановился. С раскатом грома пришло и вполне ясное осознание того, что торопиться больше не за чем — он и так промок, да и время уже порядком убежало, так что, придет он позже или раньше уже не имело никакого значения. А может, не вернется? Он стоял посреди тротуара, проезжающие машины окатывали его грязной дождевой водой, сломанный светофор заело на желтом, а за спиной чернел узкий, заваленный мусором проулок меж домами. Здесь нет и как такового пешеходного перехода, поэтому обладатели транспорта людей здесь попросту не замечают — кто полезет переходить дорогу в неположенном месте размажут по асфальту и не заметят. Ему до самого, пожалуй, быстрого решения всех проблем всего пару шагов, навстречу летящему нескончаемому потоку машин. Не сказать, что он и раньше не думал о подобном, но этот момент показался ему подходящим, подвернувшимся как нельзя кстати, словно, сама судьба затеяла всё это, намеренно заставив истерить природу, чтобы он наконец-то осознал, что пора было переступить через бордюр. Всего пару шагов и… Его случайно зацепил за плечо мимо проходящий пешеход и он вернулся из размышлений в реальный мир. Сжав крепче лямку от сумки, он пошел дальше. Жил он не в самом благополучном районе, вернее, пожалуй, как раз в самом неблагополучном. Несмотря на то, что это фактически один из центральных районов столицы, и всё было на “высшем уровне”, по улицам в одиночку особенно в темною пору было опасно ходить. Не говоря уже за бесчисленное количество улочек и проулков, в которых нередко находили трупы. Особенно подобное участилось в последнее время. Он конечно читал, что в городе завелся серийный убийца… Но было сложно поверить, что такое происходит в их районе. В этот дождливый день людей на улицах практически не было. Остаток пути к дому он поднажал бегом, так что спустя довольно небольшой промежуток времени уже стоял перед огромными стеклянными дверьми. Он приложил магнитный ключ и ставни с глухим шорохом разъехались. Помешкав пару секунд, он вошел, отряхнулся, поздоровался с молодой девушкой на ресепшене и пошел к лифтам. Обычно он поднимался пешком, но сейчас он не был готов к этому, потому вызвал лифт и замер в ожидании. Ключи неспеша вошел в замок, оборот-второй, щелчок и дверь немного приоткрылась. Легко поддев ногой, чтобы она открылась шире, он неуверенно проскользнул внутрь квартиры и сразу же сбросил с плеча до ужаса тяжелую сумку. Верхняя одежда была снята следом, он разулся, и остался только в футболке и трусах. Было тихо, он уже успел обрадоваться, но… — Явился наконец. — голос, заставивший содрогнуться не меньше, чем от удара молнии, был на удивление приторно ласковым. Но Му Цин знал, что это не сулит ничего хорошего. — Где шлялся? Он знал, что ничего плохого не сделал, что опоздал по важной, как ему казалось, причине. Мать-природа выбрала весьма неподходящий момент и на улице раздался жуткий грохот, стекла задрожали, а свет от молнии озарил темноту и Му Цин увидел ледяные серо-голубые глаза, пристально на него смотревшие. По спине пробежались мурашки и на затылке волосы встали дыбом. Он понимал — не было и шанса избежать наказания. — У меня были занятия, в этот раз пришлось задержаться, да и непогода… — голос предательски дрогнул, а в горле будто застрял большой ком, не позволяя нормально вдохнуть и продолжить говорить. Но что толку было распинаться, если его не слушали. В ответ молчание, кривая усмешка, дающая понять, что последует дальше. Щека вспыхнула рекой болью от тяжёлого удара. К счастью, это была всего лишь рука, а не ремень, как прошлый раз. — Я ведь просил прийти вовремя. Сегодня важный вечер. — Приём начнётся в девять вечера, мы ещё успеем…. — Посмотри на себя. Тебя нужно отдраить, привести в божеский вид, нормально одеть и тогда выпускать в свет, ты хоть понимаешь сколько на это уйдёт времени? — Я быстро схожу в душ… — Почему так сложно выполнять то, что я прошу сделать? Просто прийти вовремя, Му Цин, драгоценность моя, ты вынуждаешь делать меня плохие вещи. — В следующий раз такого не будет…. — Я уже слышал это не раз. До тебя никак не дойдет — когда я говорю как должно быть, то это обязано быть так как я сказал, и никак иначе. Далее последовал ещё один удар и раздался чей-то вскрик — покатившиеся по болящим щекам жгучие слезы дали понять, что это был он сам, Му Цин постыдно опустил взгляд, прикладывая ладонь к больной щеке. Он не понял как оказался на полу, похоже, удар был настолько сильным. Му Цин прижался к стене, он отбивался как мог, но вскоре страх сковал его как кролика в объятиях удава, и он лишь ждал когда всё закончится. В итоге всё закончилось тем, что его схватили за волосы и рывком подняли на ноги, но лишь для того, чтобы снова ударить, так что сперло дыхание, а внутри всё завязалось в тугой узел, в глаза на мгновение потемнело. Ему показалось, что он на мгновение даже отключился, пока удары не стали немного реже, а мгновением позже прекратились. — Иди прими душ, на тебя противно смотреть. Му Цин так и сделал, молча направился в душ. Включив душ, снял остатки одежды, он зашел под горячие струи воды. Вода стекала по его лицу, горячая, почти обжигающая, но он не чувствовал боли. Только слабый зуд в тех местах, где кожа уже начинала синеть, и щипало там, где потёртую щеку рассек удар. Пар окутывал душевую кабину туманом, скрывая фигуру Му Цина, как будто даже пространство хотело дать ему укрытие, хоть на миг спрятать от остального мира. Он стоял неподвижно, позволив воде течь по телу, будто надеясь, что с каплями смоется и всё остальное — страх, унижение, обида, которые забивались под кожу не хуже грязи. В какой-то момент его сотрясла очередная судорога — он даже не сразу понял, что снова начал плакать. Беззвучно, почти без дыхания. Только дрожь, только сжатые пальцы на кафеле, оставляющие бледные следы. Он не знал, сколько стоял там. Минуты, может, полчаса. Всё потеряло счёт, кроме одного — как бы он ни пытался, как бы ни уговаривал себя не чувствовать, внутри было пусто, и от этой пустоты было страшнее, чем от боли. Потому что боль проходила. А это — нет. Выключив воду, он долго не решался выйти. Влажное полотенце вяло повисло на плечах, как старый плащ, и когда он посмотрел в зеркало, оно тут же запотело от дыхания — словно не желало его видеть. Проморгав заплывшие глаза, он медленно вышел из ванной, стараясь ступать тише. Ковер в коридоре приятно холодил подошвы. В квартире было странно тихо. Слишком тихо. Не было слышно шагов, или бормотания телевизора. Это означало только одно — он ждал, либо его уже не было дома. Му Цин знал — если сделает хоть один неверный шаг, его могут снова позвать. Или не позвать, просто — войти, схватить, унизить. Бывали такие вечера. Бывали хуже. Поэтому он тихо, осторожно направился в свою комнату. Не закрывая дверь — это запрещено. Не включая свет — это вызовет подозрения. Он сел на край кровати, подтянул колени к груди и уткнулся лбом в руки. Мокрые волосы прилипли к вискам, спина вздрагивала от всё ещё не утихшей дрожи. На столе мигал тусклый свет зарядки — его телефон. Он нащупал его вслепую и посмотрел на экран. Сообщений не было. Он думал, что, может, тот, кого он встретил… он напишет. Хотя бы спросит, всё ли в порядке. Но экран оставался мертвым. И в этой тишине, в этом беззвучном одиночестве было страшнее, чем когда его били. Потому что там — хоть кто-то был. А здесь — никого. Му Цин закрыл глаза. И прошептал: — Терпи.... Нужно просто… выжить. Ещё раз кинув взгляд на телефон, он внезапно осознал, что не оставил номера телефона Фэн Синю, а потому никто ему не напишет. Му Цин рассмеялся. Нервно, почти истерически. Прислушавшись к тишине, он встал оделся и вышел из спальни. Дома никого. Похоже, Цзюнь У решил ехать на прием без него… Му Цин находился в том зыбком состоянии, когда боль стала привычной, а страх — ритмом жизни. Его не лихорадило от паники, он не бился в истерике, не метался по комнате в поисках выхода. Напротив — в нём царила зловещая, гнетущая тишина, будто всё внутри было обесточено. Каждое движение давалось усилием, каждый вдох ощущался как попытка вдохнуть под водой. Он чувствовал себя... изношенным. Как рубашка, которую стирали слишком много раз — ткань ещё держится, но швы уже начинают трещать. Ни один из чувствительных нервов не остался незатронутым — всё внутри было перетёрто, выжжено, как будто по нему прошлись наждаком. Он не испытывал острого ужаса — этот этап давно прошёл. Осталась привычка к боли, и почти патологическое принятие того, что боль — это и есть дом. Но за этой поверхностной покорностью скрывалось кое-что страшнее — стыд. Стыд за то, что он не ушёл. Стыд за то, что позволил. За то, что всё ещё боится. За то, что прощает. И это разъедало его куда глубже, чем любое физическое воздействие. Он был одновременно и жертвой, и палачом самого себя — за то, что слаб. За то, что не сделал шаг. За то, что всё ещё здесь. И в этом замкнутом круге страха, самобичевания и подавленности, он держался лишь за одно — идею, что когда-нибудь всё это закончится. Неважно как: побегом, взрослением, случайной случайностью... или чем-то другим. Эта крошечная искра надежды, почти незаметная, почти несуществующая — и была тем, что удерживало его от последнего шага с тротуара на дорогу сегодня и всегда.