когда встает солнце

Тихий час был действительно тихим. Большинство палат затихло, а работники монохромно сидели в своих кабинетах. Гоголь убрал последний препарат Достоевского и флегматично протянул тому свою руку, чтобы помочь сесть в коляску, стоявшую не так далеко. Фёдор, тихо кряхтя, наконец уселся на сидение и вопросительно посмотрел на своего помощника. — Куда мы пойдём? — спросил Достоевский. — Хм, — сделал паузу, — есть тут одно местечко. Там тихо и красиво. Тебе понравится, — загадочно сказал Гоголь, а позже шуточно отвернул голову Фёдора от себя. На это Достоевский тихо дал понять, что понял. Они вышли из палаты. Изредка шумели колёса «машины» пациента и кашель Гоголя. Они ехали достаточно медленно, оправдывая фразу «прогуляемся». Фёдор осматривался, но не так заинтересовано как раньше. Было несколько кабинетов, которые он ранее не видел. Наверное, какие-то процедурные комнаты, не очень-то и интересно. Взгляд гулял и по потолкам. Те были белые, с встроенным освещением. Николай напевал неизвестную мелодию и ласкал слух Достоевского. Его голос до этого был достаточно громким, но сейчас безумно нежным и обнимающим. Гулять долго по больнице не пришлось, они завернули за дальний угол и Достоевский увидел дверь, но она была заперта. Гоголь остановился рядом с ней, опустил руки, державшие коляску Фёдора, и подошел к двери с чем-то звенящим. — Туда можно? — поинтересовался сидящий. — Если есть ключики, — он помахал ими у глаз Достоевского, — то можно. Ничего не добавив, Гоголь принялся открывать замок. Ключи идеально подошли, но оно и было видно по уверенному тону Гоголя, хоть тот был таким всегда. За дверью была стена, а за стеной виднелся ещё один поворот. Гоголь вновь обхватил коляску Фёдора и поплёлся вместе с ней за тот угол. После сразу стал виден балкон, а за ним… То, что Достоевский не сумел бы описать словами: это был великолепный вид на дневной лес, усыпанный везде летающим пухом. Они находились на третьем этаже, но этого хватало для полного удивления с больничного балкона. — Нравится? — спросил Николай, поворачиваясь спиной к Фёдору и отходя от него. Он опёрся о балкон и принялся повторять за своим подопечным — любоваться видом. — Да, — коротко ответил Достоевский. Балкон был пустым: ни стола, ни стульев — ничего. Только виднелась пепельница у края. Стены, к удивлению, были абсолютно чисты. Видимо, тут редко кто был, да даже если был, то явно очень аккуратно. Другой двери не было, только та, через которую они собственно и попали сюда. Они больше ни о чём не говорили, даже Гоголь перестал напевать ту мелодию. Они оба наслаждались тихим видом. Балкон находился на другой стороне наркологии, не лицевой, отсюда и следует, что мало кто заметил бы его, тем более, когда он был на стороне безлюдного леса. Так же подтвердились и догадки Достоевского, что больница находилась далеко не в городе. Гоголь замялся. — Куришь? — спросил наконец рабочий. — Нет. — Правильно, а то совсем загнёшься. Вредно, — Николай сделал паузу, но продолжал смотреть на лес, — хотя, я бы закурил после хорошего секса. — Что? — Достоевский смутился после конечных слов. — Что? — Гоголь лишь громко рассмеялся. Им обоим не было о чём разговаривать, что там, Достоевский даже не знал сколько лет Гоголю, стоило бы поинтересоваться. — Сколько тебе? — Фёдор ни разу не замялся перед тем, как задать вопрос. Так в нём и ничего не было такого, чтобы усомниться. — Угадай. — Я не люблю гадать. — Честно, по тебе видно, — Николай снова пустил смешок. — Поэтому я и попросил. — Хочешь побесить? — неуверенность Достоевского рукой сняло, а на лице красовалась кривая ухмылка. Гоголь не видел её, но прекрасно слышал. Николай отвернулся от лесного вида и наклонился в сантиметрах от лица сидящего Фёдора Михайловича. Гоголь лишь щурился, а затем и вовсе расплылся в жуткой улыбке. Достоевский, кажется, начал даже привыкать к своеобразным выходкам своего помощника. Он стоял достаточно твёрдо и дышал прямо, не так, как в первый раз. Глаза у темноволосого оставались в привычном состоянии: веки тяжело усыпали зрачки, а мешки висели в обычном состоянии. Николай жадно пожирал взглядом каждый сантиметр лица, будто восполняя все те моменты, когда не смотрел на столь прекрасного бледного, худого, болезненного пациента. Взгляд остановился у сухих губ, заставляя поджаться свои и забить в дальний угол ужасные мысли. «— Он боится, прекрати. — Кто тут у нас заговорил?» Достоевский начал замечать гуляющий взгляд, позже остановившийся у не очень привлекательных и тонких губ. Гоголь выдохнул, выпрямился и начал разминаться. Потягивал руки вверх и демонстративно поджимал губы, громко издавая вздохи. Позже вовсе отвернулся, вновь роясь в лесу. — Ты видел всю мою медицинскую книжку, а я о тебе ничего, — проговорил Фёдор. — Тебе мою показать? — Можешь просто компенсировать это незначащей информацией. — С каких пор мой возраст стал незначащей информацией? — Гоголь был возмущён в голосе. — Не будь как восьмиклассница. — Как мы заговорили, мой милый друг, ах! — утрировано и шуточно вздохнул Николай, хватаясь рукой о лицо. — Мне двадцать четыре. Достоевский был рад, что сумел вытащить какую-то информацию из своего блондинистого собеседника. Возраст особо не удивил пациента. Он вполне выглядел на него. — Ясно. — И всё? — возмущённо и громко спросил Николай. — Что-то ещё? — Ах, чёрт бы меня побрал, мой милый друг, — вновь этот обжигающий тон, — как же ты глуп в отношениях с людьми. Я думал, что я тебе и вправду интересен! Достоевский понял что к чему. Он решил поддержать старомодный тон своего нового друга. — Ты сам ничего не рассказываешь, — посвятил об очевидном факте Достоевский. Гоголь громко рассмеялся и вытащил из кармана пачку сигарет «Senator», попутно доставая из другого кармана зажигалку. — Ты, вроде, говорил, что курение — вред, — монотонно подметил Достоевский. — Да, а еще я добавил, что не против закурить после хорошего секса. Достоевский только захлопал ресницами на это. Щёки больше предательски не заполнялись краской после каждого упоминания полового акта. — Мы с тобой ничем и не занимались, — наконец сказал Фёдор. Раз Гоголь начал эту игру, то Достоевский глупо согласился поиграть с ним. — А хочешь? — проговорил Гоголь, вытягивая руку с дорогой сигаретой и продолжая смотреть на лес, ставший просто причиной не показывать своё одноразовое лицо на ситуацию и заигрывания. — А если да? — ни разу не думая, почему-то, ответил пациент. Гоголь быстро докурил, затушил о стенку балкона и поднял голову вверх, кладя руки в тёплый карман халата. — Твоё тело сейчас не готово к этому, — слишком серьёзно и тихо напомнил Гоголь. — Как оно будет готов, я не упущу шанса. От последних слов тело бросило в дрожь. И зачем Достоевский вообще продолжил этот разговор, мог ведь напросто проигнорировать. Нервы знатно начали играть целую симфонию, а ладошки запотели, но щёки однозначно твёрдо держались. Пришло осознание всей ситуации и стало очень мерзко от упоминания секса, преследовавшего за собой прикосновения. Ужасно. Холодно. Грязно. Слишком грязно. Голова опустилась вниз, сжимая губы и изводя их до крови. Глаза были вот-вот готовы выпустить всю выпитую жидкость. «— Какой ты милый, — он провёл пальцами по ещё одетым плечам. Тело бросило в холодный пот, а глаза разбежались по всему туалету. Ноги невольно затряслись, а взгляд не смел подниматься на обидчиков. — Будешь послушным, сможешь избежать больших увечий. Да и я бы не хотел вредить этой великолепной коже, — он опустил голову к плечу, попутно внюхиваясь в запах Достоевского, — и этим мягким ногам, — отвратительно большие руки прошлись по ногам с висящими штанами. Они гуляли по всей ляжке и готовы были стянуть школьную форму. — Не медли, придурок, — сказал голос выше, — сейчас кто-то зайдет, нам пиздец.» Гоголь заметил увядшую позу своего пациента. Он наклонился рядом с Фёдором, сел на корточки и прикоснулся к холодным рукам Достоевского. Но последний с громким шлепком скинул его руки со своих и сжал кусок больничной ткани. Дышалось тяжело, а глаза уже были зажаты, дабы избежать ненужных и жалких слёз. Николай никогда не был тупым. Он в течение всей жизни понимал намёки и итог всего происходящего. Это, к удивлению, чаще мешало, нежели желало помочь. Он понял реакцию на нежелательное прикосновение. Поднялся и прикоснулся к коляске, желая отъехать с балкона. — Уже пора, — сказал он тугим голосом. Фёдор никак не отреагировал, только продолжил попытки успокоить себя. «— Ты жалок, — единичное, что смог подумать про себя Достоевский, — ты так жалок.» Голова ещё не смела поднять себя и взглянуть на источник нынешнего триггера. Всё тело готово было задрожать, словно маленький новорождённый щеночек, кровь в столь ненавистных венах застыла и не желала течь дальше, а жажда к психоактивным веществам начала расти: хочется забыться в них, уйти от реальности. Всю дорогу обратно они шли молча, оно и было ясно почему. Неловкость ощутил только Гоголь, а Достоевский пытался бороться со своим приступом. Эти несчастные десять минут поездки обратно казались целой вечностью: каждые тридцать секунд ощущались целым часом с тяжким грузом. Гоголь тихо помог зайти вновь в больничную палату и сумел усадить лёгкого Фёдора на привычное место. Позже он молча осмотрел тумбу с таблетками и, проверив, что нет больше никаких препаратов, сел напротив уже сидящего Достоевского. Его взгляд до сих пор блудил по белоснежной простыне, а руки не желали разжиматься у штанов. Лицо уже давно вспотело от такого положения, но оно не соизволило подняться. Николай всегда знал, что ему следует сказать в той или иной ситуации. Ему всегда легко давалось выдумать что-то лестное своему собеседнику, расположить его к себе, а позже кинуть уже тренированную и, кажется, искреннюю улыбку. Во всех случаях ему везло, и все с охотой верили. Или Николай просто имел большую эмпатию, хотя, ближе то, что он просто умел ставить себя на место других. Чаще было плевать, чем нет. Он знал, чего хотел услышать собеседник от него и давал это, раз может. Но сейчас это совершенно по-другому. Фёдор психически не стабилен и любое слово может принести уйму непонятной реакции. Он может разозлиться, улыбнуться, проигнорировать. Гоголь не знал, что творилось у того в голове, он редко имел дела с не очень здоровыми в психическом плане, хоть и сам являлся таковым. Да, он не знал, но он догадался об одном точно — его любезный пациент был подвергнут тому, что шло против его желания и принципов. — Фёдор, — неожиданно сказал Гоголь, подняв голову к нему. Николай замялся после обращения, ожидая какой-либо реакции от собеседника, — мне жаль. Эти слова дались ему тяжело, он ранее не говорил таких, даже если говорил, то звучали они фальшиво, но сейчас не тот случай. Ему было безумно жалко бедного ребёнка. Но он и не подозревал, что Достоевский слышал всё слишком мутно, чтобы ответить ясно. — Всё в порядке, — вырвалось тихое из-под волос. — Я же вижу, что нет. На это Достоевский только сильнее сжал кулаки у штанов и стиснул зубы. Лоб покрылся уже холодным потом, а живот скручивать. Тело защекотал озноб. — Я могу помочь? — сказал Гоголь, надеясь на положительный ответ. «— Нет, черт возьми, нет.» — Я хочу спать, — избегая вопроса, ответил Фёдор с опущенной головой. — Хорошо, — Николай поднялся и поспешно удалился из палаты. Вот-вот, а такого приступа Фёдор не ожидал. Да никто его не ожидал. Одно упоминание нежелательного процесса безмолвно убивало бедного мальчишку. Это, наверное, было безумно позорным. Восемнадцатилетняя личность боится полового акта. Жалкий и слабый Фёдор. Он не менял свою позу после ухода Гоголя, только позволил кое-что — заплакать. Слёзы выливались из глаз, летя прямо вниз к сжавшимся кулакам, создавая великолепные следы слабины. Губы изобразили неестественную позу, они сдерживали громкие всхлипы. Каждый раз, как падала очередная слеза, Достоевский говорил про себя «Всё, это последняя. Прекрати плакать». Никто бы не подумал, что столько серый Фёдор может разорвать в себе стену к такому эмоциональному человеку, жившему в глубине души, скрываясь за маской хладнокровности. Нос покраснел, глаза сложились в ещё бóльшие мешки, а щёки кривились в непонятной мимике. Счёт времени давно потерялся в глухих стонах. Достоевский слишком волновался, что его услышат и наругают, как в детстве. От одной мысли об этом слёзы хлынули сильнее, подводя Фёдора. «— Не надо, — тихий голос шестиклассника доносился из-под прекрасно отросших и чёрных волос. Руки дрожали от любых действий. — Почему это, сладкий? — извращённый тон так и вырывался. — Будь потише.» «Тише.» Одно это «потише» вызывало ужасную боль. Кажется, она вот-вот потрескается, и вся желчь, копившаяся все эти годы, вытечет. Достоевский протёр итак влажными пальцами глаза, и позволил всхлипнуть громче обычного. Всё тело было отвратительно вспотевшим, и это волновало Фёдора. Снова то отвратительное чувство потливости везде. Его глаза опухли и были не способны открыться полностью, но он продолжал пытаться. Пальцы ног сильно поджаты, он не замечал этого ранее, только сейчас понял насколько он был близок к судорогам. Эти навязчивые мысли о прошлом никогда его не отпускают. Чёртовы твари. «— Это я виноват.» Мысли Достоевского пытались оправдать обидчиков: найти тысячу и одну оправданий, но никогда не брали то, что сам Фёдор никогда не был виновен. Он был маленьким мальчиком, ожидавшим много красок от жизни, но получил большой плевок и травму. Бедный и глупый мальчишка Фёдор. Столь мерзкие и грязные руки темноволосого привели в порядок волосы и он смог сесть так, чтобы ноги свисали с больничной кровати. Ноздри расширялись и вновь приходили в исходное состояние, дышалось глубоко, тяжело даже. Глаза хотели слипнуться и заснуть навсегда. На всю оставшуюся жизнь и никогда больше не видеть омерзительные чужие руки, пальцы. Он боялся, слишком боялся всего. Кажется, Фёдор начнёт рыть для себя могилу, он будет рад это сделать. Он будет рад кинуться в объятия сырой земли, пожирающей плоть человека. «Тихие стоны и всхлипы переполняли кабину туалета, грубо закрытую снаружи и внутри. — Какой же ты, — обидчик медленно проводил руками щёки, вился вокруг прекрасных глубоких глаз. Но такие ласки были редкостью, чаще всего эти пальцы безобразно врывались в бедный детский рот и будто что-то искали. Он не закончил начатое предложение, лишь стукнулся специально о стенку кабинки и вплотную сжал тельце шестиклассника. Фёдор плакал, но делал это с маской безразличности — она тут совершенно не нужна. Он закрыл глаза, отводя их от мерзкого лица старшеклассника, которое было переполнено похотью и желанием.» Эти воспоминания… Они рвали изнутри бедного Достоевского, нет, они грубо сжирали его кровь и вены, откусывая всего понемногу, наслаждаясь страданиями травмированного человека. Одни мысли о тех грязных кабинках давили на стенки мозга, активируя громкую агрессию, которая готова была убить весь мир, лишь бы забыть эти ужасные прикосновения, стоны, наслаждения. Эту грёбанную похоть и жесточайшее отношение.

***

Гоголь сильный. Он никогда не был трусом, но он и никогда не видел то, что могло бы его спугнуть. Он не ощущал это и вовсе не хотел. Работа в наркологии всегда доставляла ему удовольствие. Видеть зависимых людей — один оргазм для самого зависимого из всех. Он хотел знать, что есть люди хуже него, он желал этого подавая документы, заканчивая учёбу — он хотел знать, что он не самый худший человек на свете. Только есть у Гоголя один страх. И он прекрасно знает его. Он всегда слабый. Это его страх. Показать себя такого слабого на публику, открыться и дать кому-то своё столь дорогое доверие. Ему вонзят ножи в спину, заставят кричать и лишат всего, что он заслуженно получил за свои годы жизни. У него отнимут всё, если он откроется кому-то. Его моментально убьют и посадят на колени. Он строил такое мнение с самого детства и придерживался его уже восемнадцать лет. Каждое знакомство давалось тяжким трудом и навязчивыми мыслями. «— Придурок, ты привяжешься.» Очередное оправдание закончить недельное общение с прекрасной и милой дамой, которой Гоголь дал надежду на будущие отношения. Он боится показать своё слабое нутро и привязаться. После своего визита и знакомства с Фёдором он чувствовал себя хорошо, непринуждённо, но после своих догадок остался какой-то осадок и жалость к нему. Нет, до этого жалость присутствовала к своему пациенту. Всё-таки он знал причину поступления Фёдора сюда, но узнать то, что у него помимо зависимости была ещё и травма — сложно. Гоголь думал, что его жалость ни к чему: это может только ухудшить состояние Достоевского. «— Зачем я сказал тогда это.» Нет, он не про заигрывание, он про то, что он выразил свою жалость словами, даже не зная отношение Достоевского к этому. Он ведь мог вызвать ещё более сильный приступ, не панический, а приступ агрессии. Все мысли крутились вокруг этого. Гоголь глубокий эмпат, но ему противоречиво всё равно на чужие эмоции. Он просто умеет прогибаться под других и умно ощущать чужую жажду. Делает это лучше всех. «— Мне стоит сообщить об этом Мори.» С этой мыслью он ввалился в кабинет Огая. Шёл быстро, чуть ли не бегая, спотыкаясь и извиняясь перед встречными медсёстрами. Он спохватился за угол стенки и дал себе отдышаться с опущенной головой, держа другую руку у колена. Мори сидел ноутбуком, очень близко рассматривая что-то в нём. Он заметил Гоголя почти сразу — громкий шум открывающейся двери помог ему в этом. — Что-то случилось? — голос у Огая был однотонным, без доли каких-то эмоций: он был весь в работе. — Достоевский, — тихо протараторил Гоголь, но этого хватило Мори для резкого поднятия головы и осознания. — Что с ним? — голос оставался спокойным, но уже с каплями интереса к ситуации. — Приступ? Абстинентный синдром? — догадок уйма, а вот ответов пока нет. — Я думаю, что к нему стоит направить психолога, — наконец отдышавшись, сообщил Гоголь, попутно поднимая голову к врачу. — Я сам пойду, — сообщил Мори, наконец узнав причину пришествия Гоголя. — Спасибо, что заменил. Николай только кивнул и вышел. Его работа — сообщить Мори. Остальное уже не его проблемы. Он не чувствовал себя виноватым в столь неожиданном триггере Фёдора, но теперь интересно поболтать с его психологом, если уж теперь не психотерапевтом.

***

Достоевский уже успокоился. Он давно успокоился, но смирение никогда не решит навестить его — тяжкая переносимость ситуации даст о себе знать. Мысли надломлено гуляли, давая о себе знать. Белый шум в голове закончился, а тело больше не бросало в озноб. Выдавали только неуклюжие следы слёз. Они пройдут быстро. Фёдор в свободное время занимался самоанализом. Он любил копаться в себе, находить новое, узнавать наперёд свою реакцию. Только вот делал он это чересчур уж редко. Он боялся вновь не постучавшись войти в ту кладезь ужасных моментов. Тёмное прошлое, кажется, не хочет отпускать его: оно его любит, лелеет, ласкает как никто другой, а делает оно это своими неожиданными объятиями со спины, начиная аккуратно трогая голый затылок и заканчивая свои визиты истериками. Фёдор боялся это отвратное чувство прошлого, Он ненавидел его за это, но так сильно доверял. Достоевский с детства наивен и верен своей интуиции. Он всегда уверял себя в доброте окружающих, оправдывая их ужасные поступки к нему. Побороть свой селективный мутизм было сложным делом, а принять сложнее. Принять в себе что-то всегда сложнее, чем справиться, так было всегда. Слишком тяжко давалось жить бедняге. Житие так и подкидывало очередное говно с приправкой трусости. Сейчас ему оставалось лишь снова утонуть в себе, вновь открываясь перед собой в новом ключе. Изучать что-то интересно, а результат ещё интереснее. Выводы, к которым Достоевский приходил во время самоанализа, были весьма интересными: очередной глупый страх быть зарезанный ночью никем и ниче или же попросту умереть от утечки газа в квартире, не понятной откуда. Эти глупые страхи и создают каждого из нас. Мы и есть огромный комок этой трусости, но она помогает нам выживать, вырабатывает смелость и жажду рваться вперед. Наши страхи — всё в нас, и мы обязаны ценить их, но удается это не каждому, к сожалению. Но на этот раз не удалось откопать что-то новое в себе. Это не всегда плохо, всё-таки не каждый готов к своим неожиданным и неоднозначным тараканам. Тогда Фёдор только лежал и открыто пялился на белоснежный потолок. «— Стыдно.» Ему стыдно за свою глупость, которую он проявил при прогулке с Гоголем. Тогда он вспомнил слова того незнакомца, раздражающего, но заставляющего снова увидеть его. Когда он там последний раз видел его? Во сне, кажется. Всегда один и тот же, в той же позе, с той же атмосферой и надломленными чертами лица — такой только отпечатался в воспоминаниях Фёдора. Голова перестала мотать плёнку с мыслями, остановившись исключительно на Гоголе и том незнакомце. Они были чем-то схожи, но при этом совершенно разные. Будто написаны на одной странице, но с разных сторон, только след друг от друга остался от синих чернил черканий. Может они с Гоголем виделись раньше? Бред, Достоевский никого не помнил с такой яркой фамилией и, так уж и быть, великолепными волосами. А может он не с рождения блондин и все догадки Фёдора верны? Тоже чушь. И вёл себя Николай не так, будто до этого знал Достоевского. А может он просто великолепный актёр и умеет играть. Вполне возможно, только эту мысль Фёдор отпустил, дабы не нагружать лишними и очень глупыми выдумками в пользу воображения. Он только продолжил лежать с пустышкой в голове.