когда встает солнце

Погода всегда не такая: то дождь, то холод, то жара. И в этот раз тоже. Благо в палате удовлетворительно был расположен кондиционер, внушавший Фёдору все больше и больше любовь к больницам. Там всегда спокойно, и никто не будет допытывать глупыми вопросами. Может в обычных государственных больницах и была отвратительная еда, но только не в наркологии: кормят исключительно соблюдая диеты, а те, в свою очередь, очень приятны желудку Достоевского после той отвратительной и заплесневелой пищи дома. Мори в тот раз наведался и глухо удостоверился, что всё «в порядке». Он также пообещал принести какие-то книги, иначе в скудной лечебнице никак не выжить. Предпочтения Достоевского Мори не спросил, будь как будет. Фёдора эта новость обрадовала, но из головы не выходил неловкий поступок по отношению к Гоголю. Тот, кстати, не заходил после случившегося около трёх дней и не заходит до сих пор. Реабилитация продвигается, различные процедуры затягивают Достоевского и отвлекают от навязчивых мыслей. Беседы с психологом закончились выводом перенаправить Фёдора к психотерапевту. Темноволосый не слышал подробностей к чему перенаправление, но и интересоваться не хочется. Агата захаживала через день, с наивным пакетиком фруктов, а тех Достоевский уже вдоволь наедался в больнице, но продолжал радоваться каждому визиту Агаты: он не видел в ней что-то злое, что могло бы стать стеной между ними, но до сих пор боялся открыться полностью. Достоевский обычно молчал во время диалогов — монологов Агаты — с ней. Только улыбался, когда считал нужным. Да и та не требовала поддержки от Фёдора, все-таки полное осознание ситуации пришло к ней первее, даже первее, чем к самому Достоевскому. На календаре красиво красуется шестое июня. Скоро должен быть выпускной, и, честно говоря, Фёдор очень хотел бы пережить свои юношеские годы, как самые запоминающиеся, но сделал он это с красивеньким шприцем и лужей воняющих препаратов — ах, чего это только стоит. Доставать наркотики не трудно, особенно если так сильно нуждаешься в них. У Достоевского точный стаж в этом дерьме год, а зависимость пришла к нему в полугодии. Тогда же отчислили от учёбы: сначала казусы с оценками, а позже уже и прогулы. До самого одиннадцатого класса Фёдору было тяжко учиться на четвёрки и пятёрки, а в старших вовсе скатился. Нет, он был не глупцом, это всё жестокие и беспощадные дети. Их можно охарактеризовать исключительно так, не иначе. Неодобрительные взгляды на бедного Фёдора всегда заканчивались побоями в туалете и не только, к сожалению. Достоевский молчал. Молчал в тряпку, как котёнок, зажавшийся в тёмном и вонючем углу с оторванным ухом. Никто ему не поможет, он не сдался никому. Будем честны, Достоевский не помог бы себе, будь он кем-нибудь со стороны, но очень хотел бы. Он что, девочка? Его отец всегда учил быть стойким к жестокому миру, и бедный мальчик с детства знал всякие приёмчики, только вот в их практике не был силён. Он также не силён физически, и это видно, за что и получал в школе. Мало к этому, его телосложение было чертовски стереотипно феминным: точные изгибы талии, худые ноги, высокая и тонкая шея, острое лицо. Но в силу издевательств он прятал всё тёмными волосами, прикрываясь каждый раз, к каждому взгляду, боясь очередных нежелательных прикосновений. Он рад, что может прорабатывать это сейчас с психологом, но осознание ещё не пришло до конца. Сейчас, будто он живёт заново: пробует фрукты, пытается читать людей, наблюдает за каждым движением — восполняет всё то, чего он не мог. Он снова тот восьмилетний и наивный ребёнок, он снова верит всем, он готов делать это всегда. Достоевский пережил чересчур многое, но почему этот чёртов глупый мальчишка до сих пор так верит всему. Он ищет то, что сделало бы мир хорошим, Фёдора всегда преследуют свои мотивы и цели. И на этот раз цель поставлена — излечение. Это значит, что он терпеливо будет терпеть всё, что встанет у него на пути. Но есть ещё кое-что, что слепо заставляет Достоевского идти вперёд — хороший мир. Он не хотел, чтобы кто-то переживал то, что пережил он, но Фёдор знает, что некоторые жили намного хуже и его мучения просто ничто.

***

Гоголь неспешно лежал на тёплой кровати. Время было близко к трём часа утра, а мысли остались в привычных двенадцати дня. После своих трудов в пользу Мори, он сумел выпросить отгул. Кажется, он сейчас ему нужен. Он сам не понимает. Вау, Гоголь всегда мечтал не понимать чего-то. Недопонятым он был всегда, а вот не понимать других — дело реже доставалось к мыслям Гоголя. В руках крутился бокал, наполненный алкогольной дрянью, но будьте честны, сангрия — любовь. И Николай так считал. Лёд болтался в напитке достаточное время и до сих пор не удосужился растаять. Напиток не глушил мысли, а подгонял к себе. Ноги были сомкнуты, а вторая рука лежала под мокрыми волосами. Небо начало светлеть, это и любил Гоголь. Белые ночи — причина не спать до полного рассвета, удостоверившись, что всё на своих местах. Глаза были прикрыты в надежде найти какую-то ниточку в раздумьях. Мысли крутились вокруг работы, денег, определенных людях, его обязательств. Последние были очень ненавистны. Жизнь не имеет смысла без обязательств, не так ли? Но вот беда, с ними всё так, как сейчас, то есть — сложно. Хотелось бы не иметь социальную роль и глумиться где-то в лесу, а когда-то в городе — как только душа пожелает. А душа желает многого: бросить всё сейчас и улететь на отдых, провести время с обворожительной девушкой, в компании друзей — всё, но не то, чтобы иметь какие-то обязанности. В голову лез и Фёдор. Может он и был причиной отгулов? Гоголь знал ответ на этот вопрос, но озвучить себе был слаб. Желание выпить весь свой мини бар росло, но останавливалось головной болью, так ненавистной каждому пожимавшему руку алкоголю. Веяла Тишина и ласкала волосы блондина. Они непослушно валялись на влажной подушке. Эта же Тишина обнимала тело Гоголя, только она может всех понять, а это под силу немногим. Всё вокруг покрыто небрежной плёнкой городских забот. Она даже кутала бедного Николая, но тот был безразличен. Холодный взгляд удовлетворялся белым потолком, да и только. Как Гоголь проведёт свой очередной день отгула. Может сходить в кофейню, посетить местную библиотеку, хотя нет, чушь, Гоголь ненавидит читать. Ему больше идет поглощение информации через слух — так эффективнее для него. Ну вот, желание бездельно валяться отпало от одних мыслей «нечего делать». Вероятно, можно просто пролежать весь день в попытках занять себя и в итоге ни к чему не прийти. Прелесть. Так и поступим. А может вовсе закончить свои отгульные дни и вернуться на работу. Вроде отдохнул, подумал, можно и снова наблюдать за пациентами, и за тем странным мальчишкой. Это решение понравилось Гоголю больше.

***

Достоевский просто лежал. Просто. Время в расписании двигалось к отдыху, соответственно Фёдор мог себе это позволить. В мыслях пустота, а сна абсолютно нет. Даже тело и организм не хочет спать, а может бедный пациент не понимает, что он чертовски устал и изношен. Он не отказывался от еды, мылся как только мог, но сон никак не хотел гулять с ним. Глаза изворотливо прятались от мыслей поспать. Почему-то в желудке неприятное ощущение тошноты, сопровождающийся слабостью во всём теле. Если захочешь встать, то тут же снова сядешь. К слову, коляска уже не обязательна, но Достоевский не отказался от неё полностью. На прогулке его сопровождает та миловидная медсестра, но ощущения уже не те, как раньше. Может он уже прожил свою жизнь за четыре дня и так быстро потерял интерес ко всему? Невозможно. Достоевский не получал этого десять лет, а сейчас напитался вдоволь всего лишь за гребаные четыре дня. Глаза размыкались с большой и устрашающей периодичностью, изредка несколько раз похлопывая, позволяя наполниться водой. Процедуры шли успешно, даже помогали отвлечься. Сегодня должна была прийти Агата, тем самым вызвать хоть какой-то букет эмоций. Кондиционер приятно шумел, а на улице всё та же тишина. Даже птицы не смели ее разрушать. В палату кто-то постучался, но Достоевскому не пришлось гадать кто это. Девушка аккуратно вошла, но сперва поздоровалась и улыбнулась с закрытыми глазами. Позже подошла к кровати Достоевского и села на привычный стул. — Как самочувствие? — они привыкли друг к другу, и подобные вопросы были открытой заботой для обоих: для Агаты то, что она делает всё правильно, а для Достоевского приятный вопрос о его делах. — Всё в порядке, — Фёдор стал общительнее, но не со всеми. Мог даже позволить себе пошутить, на что получал огромную улыбку от соседки, кажется, которая уже, словно старшая сестра. Разговор о цене лечения и тому подобное Агата скрывала, чтобы не ставить бедного Достоевского в неудобное, по его мнению, положение. — Мори просил передать, — Агата молча вытащила из небольшой сумки несколько книг. Фёдор с улыбкой наблюдал за книгами, желая растерзать их в порыве любопытства, но сдерживался в присутствии Агаты. На кровати Достоевского красовались сборники русских классиков. Он был доволен и этим. Фёдор не имел какие-либо предпочтения в книгах, так как попросту не было возможностей читать раньше, но он знал, что обожает иностранную литературу. Нет, это, скорее, можно просто назвать сборниками международных статей и исследований. Это будоражило Фёдора: что-то новое и неизвестное хранится в одних бумажках. Больше всего он также любил что-нибудь про океаны и моря. Подумать только, они настолько загадочны и будь возможность у Фёдора, он бы с удовольствием стал заниматься исследованием любопытных морских мест. Ему удалось один раз прочитать книгу Тур Хейердала «Путешествие на «Кон-Тики»», и та глубоко запала, но автобиографичная книга уже мылилась от давнего чтения. Хотелось бы ему вновь освежить память и погрузиться в любимую атмосферу. — Можешь попросить у меня принести какие-то книги. Что ты предпочитаешь? — Агата спрашивала с искренностью, но Фёдору казалось, что он и так ее тяготил. — Нет, всё в порядке, — он улыбнулся, и эта улыбка давалась намного легче, чем несколько дней назад потрескавшимися губами, — я с удовольствием прочту книги от Мори. Агата рассказала о своих делах на работе и о шептавшихся бабок у лавочки. На это последовала только усмешка от местного наркомана. Соседка редко засиживалась у Фёдора. Она не бездельница, как бы сильно этого не хотел Достоевский. — Думаю, что мне пора, — она всегда так начинала их прощание, и бедный мальчик не хотел бы слышать эти слова. — Хорошо, — его тон незаметно падает, но этого хватает для понимания Агаты. — Если тебе что-нибудь понадобится, то прошу, обязательно скажи мне, — столь любимая «старшая сестра» начала вставать и медленно надевать кардиган. — Спасибо, — их прощания — традиции. Каждый раз Фёдор благодарит за всё возможное. И это очень искренне. Будем же честны, что, возможно, как Агата поступили бы немногие, и Достоевский понимает это. Он готов вставать на колени каждый раз, как глаза замечают великолепную блондинку. Фёдору она полюбилась за их время встреч. Не будь её, он бы сгнил в той темнеющей квартирке с сырыми стенами, и эта мысль пугает подростка до жути. Она только усмехается, прикрыв рукой свою улыбку, а позже и вовсе покидает палату. После того как Агата уходит, на душе какое-то ужасное опустошение. Соседка создает чувство комфорта одним присутствием и некую защиту, которой никогда не хватало бедному подростку. Глаза остаются смотреть в дверь, ожидая, может она что-нибудь забыла и снова зайдёт и заставит глаза Фёдора радоваться. Но этого не происходит, и с каждой секундой возрастает только грусть от ожиданий. Глаза, не обнаружив полюбившуюся фигуру, опускаются к рукам, а за ними и голова с распущенными волосами. Фёдор сидит в тишине, но за дверью возникает шорох, которого не должно быть, ведь тихий час в разгаре. А позже и вовсе стук, испугавший Достоевского. Он ответил «Да» и получил фигуру своих стыдливых размышлений. Гоголь встал прямо у двери: в руках не было препаратов, по причине которых Николай мог бы войти сюда. Он выглядел спокойным и вполне как всегда. — Приветик, — он прошёл к Фёдору и уселся у наименовавшего себя стульчика Агаты. — Мори не говорил, что ты войдешь, — подметил Достоевский, не скрывая любопытства к причине прихода Гоголя. — Я не от него. — Хорошо, а в чём тогда причина твоего визита? — Фёдор прям, да и скрывать свою прямоту не за чем. — Какой ты грубый, Фёдор, — Гоголь наигранно обиделся, но не прошло и пяти секунд, как он задержал взгляд у книг. — Так-так, что это? — он взял несколько из них в руки и пролистал. — Булгаков, Грибоедов, Диккенс и… — Фёдор не успел рассмотреть других авторов книг, но, видимо, там была и другая иностранная литература. — Эрнст Гофман, — помог Гоголь. — Да. — Какие-то у тебя авторы из разных направлений, — Гоголь мало что понимал в литературе, но это подметить сумел. — Мори? — Да, — Фёдора даже удивило знание Гоголя о своем наставнике. — Похоже на него, — Гоголь улыбнулся, прямо повернувшись к Достоевскому. У Николая была кривая улыбка, но настолько идеальная и проработанная, кажется, будто естественный вид блондина — улыбка. Фёдор не поворачивался, но ощущал взгляд. — Прости, — наконец сказал Достоевский. Ему легко давались извинения, но они не всегда были искренними. Это обычное слово, только у большинство есть свои принципы насчет него. — За что? — недоумевающе спросил собеседник. Он прекрасно понимал, за что извиняется бедный подросток, но хотелось узнать, как именно видит эту ситуацию Фёдор. — За случившиеся на том балконе, — стыдливо произнёс Достоевский. Его руки спокойно лежали у колен, но они безумно вспотели. — Такое бывает. — Всё в порядке, — Гоголь после своей неловкой мины снова улыбнулся и положил руки на плечо к пациенту, а тот лишь резко поднял взгляд, будто маленький ребёнок, который боится за то, что он совершил. — Ты посещаешь психолога? — Да. — Полагаю, ты больше не общаешься с ним? — Да. — Тебя перенаправили? — Да, — однотонные ответы сопровождались тем, что глаза гуляли везде. — Так и знал, — у Николая был замечен тон того, как он гордится тем, что смог выстроить логическую цепочку и прийти к верному выводу. — Уже был на приёме? — Нет, он должен быть завтра. Гоголь понимающе кивнул и поменял позу: изначально он опирался локтями о колени, но изменил её на опрокинутую спинку стула. Гоголю было безумно интересно с каким именно травмирующими воспоминаниями было связано расстройство, которое приходило в догадки Николаю. Он примерно понимал, но всё же интереснее услышать из первых уст. Гоголь бы спросил, только вот он знает, насколько серьезна та болезнь, которая так и лезет прилипнуть к бедному и нестабильному Фёдору. Он не станет вызывать очередные флешбеки и расспрашивать Фёдора, он достаточно натерпелся. Спросит тогда, когда будет уже проведён разговор с психотерапевтом. Он решил сменить тему своих мыслей и живого разговора. — Хочешь кушать? Я могу достать шоколадку, — Гоголь так лукаво улыбался и перебирал пальцами, как злодеи в тех самых мультиках. Упавшая голова Достоевского сменилась на поднятую, и он издал смешок с прикрытыми глазами. — Я не люблю сладкое, — проговорил он. — ЧТО? — Николай был удивлён заявлением пациента на предложение. В голове не укладывалось, как люди не любят сладкое. Гоголь готов был пожирать даже самые невкусные конфетки в порыве любопытства, что уж говорить о любимых. Он получил ответный более заразный тихий смех Достоевского. — Не шути так, — Гоголь наконец втиснул свои вылупленные глаза, подумав, что смех Достоевского это реакция на свою же шутку. — Я не шучу. Николай опять впал в то состояние: широкие глаза и ровная спина. — Господи, Фёдор, как так можно? — он схватился за голову и уселся а-ля «Я глубоко поражён ситуацией», хотя всё так и было. Но он резко поднял свой пучок, поменяв руки на положение у подбородка, — и почему я удивлён. Ты ведь похож на того, кто не любит сладости. Честно, Достоевский действительно не любил сладкое, только изредка тёмный шоколад с чаем, но это было только в праздники. Он сам не знал к чему такое отношение к всяким вкусностям, но оно и не нужно было. Всё это время Фёдора смешила реакция Гоголя, тот ведь менял своё настроение, как истинный актер. И к чему ему было поступать в медицинский, когда такой талант пропадает. — Ты забавный, — Достоевский решил высказать своё восхищение игрой Гоголя. А тот лишь схватился за голову и вздохнул, будто носит всю тяжесть мира. — Да, я таков, — Гоголь был горд комплиментом от своего нового друга. — Что ты ещё не любишь? Я теперь уже боюсь спрашивать. Достоевский задумался. Было много того, чего бы Фёдор не пробовал, поэтому особо ничего выделить не мог. — Легче спросить, что я люблю. — Хорошо, и что же любит Фёдор? — Гоголь и вправду был заинтересован ответом Достоевского. Ему было интересно как думает человек, не любящий сладкое. И снова Достоевский задумался. — Люблю фруктовый чай и холодную зиму, — кажется, эти вещи до сих пор держали подростка в этом мире. — Тебе подходит, — Гоголь не был удивлён предпочтениями Фёдора, — а я вот люблю жаркое лето и холодный виски. Достоевский отреагировал лишь слабой улыбкой и прикрытыми чёлкой глазами. Теперь они оба узнали кое-что друг о друге, будь это простые предпочтения в еде. Эти маленькие детали и создают последующую дружбу. Гоголь следующие тридцать минут без умолку рассказывал что-то: о своих школьных историях, на которых Достоевский незаметно дрожал, какие-то совсем незначительные смешные истории, от которых, кстати, действительно становилось смешно. Гоголь умел подавать информацию и делать это смешно. Даже стеснительному Фёдору удалось расширить свои границы комфорта и искренне улыбнуться на некоторых. Особенно запомнились истории с животными: на одних Николай убегал от бешеных собак, а на других пытался обняться с милым, опять же по его мнению, телёнком с сердцем на лбу. Гоголь казался сборником, повестью о людях с разных концов света с исключительно удивительными историями. Но в то же время он был сдержан и не выдавал слишком личную информацию. Поистине поразительный и интересный. Хочется засыпать под его голос и просыпаться под него же. Даже самый нудный рассказ про одноклеточных приобретал краски от необыкновенной речи Николая. Из этих глупых бесед состояла вся жизнь, и Фёдор полностью готов прожить её. Гоголь внушил себя к Достоевскому и расположил. Не будь Николая, никакой лёгкости в общении с Достоевским нельзя было бы наблюдать, но столь успокаивающий блондин создавал эту самую непринужденность. Они будто знакомы прямо с четвертого класса, когда начинают формироваться различные группы детей: Николай общается со всеми в школе, а Фёдор тихо стоит за его спиной, поправляя школьные истории. Может это настоящие они, но сейчас не те обстоятельства и не то время, хотя очень жаль обоим. Николай раскрыл для себя нового Фёдора. Он больше не кажется таким хрупким и сломанным, он теперь похож просто на флегматичного, но очень заинтересованного собеседника. Стало еще интереснее узнать прошлое своего нового друга, но стоит опять же повременить. Но Достоевский не понял всё-таки для чего же зашёл Гоголь, но, кажется, это сейчас не является чем-то важным. Гораздо важным является поднявшееся настроение Фёдора после ухода Агаты. Во время очередной истории Гоголю кто-то позвонил, но Николай отчаянно игнорировал. На первый вызов Достоевский игнорировал телефон так же, как и сам Гоголь, и на второй тоже, но на третий сказал ответить. Николаю, кажется, было не по душе прерывать диалог с Фёдором, но он послушно взял трубку. Будто знал, кто звонил. — Я понял, — его жизнерадостный тон сменился на более серьезный и грубый. Достоевского он ни разу не пугал, но казался явно устрашающим для более впечатлительного. Николай вздохнул, опустил голову, но вновь поднял её со сменившейся улыбкой. — Прости, думаю, что мне пора. — Хорошо, — Достоевского это не разочаровывало, но компания Гоголя так приелась, что хотелось бы ещё немножко. — Не скучай, милый, — Николай даже не дал выбора как-либо отреагировать на обращение. Он быстро удалился, сказав это прямо у двери, так и дразня подростка, но тот был равнодушен к этому, лишь смешок дал понять, что он явно услышал последнее слово. То опустошение после прихода Агаты сразу улетучилось, на его место встало приятная усталость после общения сразу с двумя людьми подряд. И, черт этого Гоголя за ногу, как же приятна эта усталость. Достоевский ничего не говорил, но так внимательно вслушивался, будто от этого зависит его жизнь. Настолько он был заинтересован рассказами уже почетного друга. Кажется, друзьями их можно было называть всегда, и Фёдор ой как доволен этим. Часы почти обнимались со значением «шесть». Любезная компания Гоголя ощущалась десятью минутами, хотя на деле прошло около часа. Фёдор всегда боялся проводить время попросту, ничего не делая. Он старался найти какое-то занятие для себя и своей души, лишь бы не оставаться наедине с собой. Нет, его не пугали его мысли, его преследовал белый шум на фоне, не дававший спокойно окунуться в себя. В последние дни он не замечал этот шум и казалось, будто он полностью освободился от него. Но сейчас он вновь нежданно явился, только есть изменения в этом отвратительном гуле в ушах — он стал приятен Достоевскому. Подобно сладкой музыке, доводящей людей на неимоверные чувства, заставляя отдохнуть от всего того, что окружало их на протяжении тяжёлого дня. Фёдор снова лёг. В мыслях ничего не летало, а на кровати все так же прилегали великолепия литературы разных жанров. Скоро должен быть приём лекарств, но руки и горло Достоевского уже устали от них. Витаминно-минеральные комплексы знатно помогали организму восстанавливаться, а полюбившийся Ципралекс значительно облегчает приступы Фёдора.

***

Мори решил собственной персоной встретиться с Достоевским и помочь ему с таблетками: некоторые были внутривенными, а некоторые обычными капсулами. В любом случае, Достоевский не вчитывался в инструкцию их применения, лишь видел в каких дозах выдавались препараты, да и те хранились подальше от глаз Фёдора. Никто не знает как может проявиться абстинентный синдром, правда ведь. Он вежливо постучался и вошёл в привычным пакетом препаратов. Те порядком глумились в больничной сумочке. — Как самочувствие? — уже третий раз спрашивают Фёдора об этом, но это ни разу не раздражает его, он рад слышать это. — Всё хорошо, — и уже третий раз он так отвечает и не врёт. — Очень рад, — на лице Мори не замечалась та самая радость, но, наверное, за всё время работы можно приобрести цинизм в своём деле. Вычитав некоторые рецепты от своих коллег, Огай принялся аккуратно распаковывать очередную новую пачку препаратов. Введение капельницы стало обыденным, но были и жгучие растворы, заставляющие шикнуть лишний раз. Только в этот раз повезло, препарат очень легко вошёл. — Отлично, — Мори несколько раз поглумился у руки Достоевского, — люблю твои вены, их легко находить, — странные эти люди, врачи. Сделать комплимент венам — дело серьёзное. — Завтра приём у психотерапевта, помнишь? — Да. — Он очень хорош в своём деле, не волнуйся, — эти слова обнадёжили Фёдора. Он ведь только начал свыкаться со своим психологом, но тут пришлось услышать новость о перенаправлении. Достоевский сделал свой дежурный кивок и отвернул голову к окну. Со своим врачом он не был разговорчив или же как-то заинтересован. Скорее интересовала его только необычная фамилия и имя, но удовлетворить своё любопытство ещё не приходилось и вряд ли он сможет спросить. Может выведать что-нибудь у Гоголя. Тот ведь имеет при себе какую-либо информацию о своём наставнике. Следующие минуты приёма препаратов прошли молча: Фёдор выпил несколько таблеток и получил один внутривенный раствор, чему, кстати, был рад. Но гораздо он был рад своему более близкому знакомству с Гоголем: он ведь ещё давно заинтересовал взор Достоевского своим видом. Никто из них не думал, что можно сдружиться за час разговора, но ведь всё состоит из чего-либо, как и дружба из разговоров.