когда встает солнце

Гоголь соткан из фальши и грубого обмана. Этот обман глубоко жжёт каждого, кто смеет приблизиться к нему. Но никто и никогда не догадается, что эти глубокие ожоги от любви исходят именно от непримечательного и прекрасного Гоголя. Только в первую очередь эту боль получает сам Николай. Свежие раны на руках от невесомых сомнений глубоко откусывают по куску от неосязаемой плоти блондина. Тот шипит лишь про себя, нельзя показывать свои слабости и минусы. Мир жесток и съест сразу, как откроешь ему своё внутреннее «Я». Каждый гибок под ненавистной системой управления людьми, исключительно сильные люди имеют нити силы. Но вправе ли мы считать сильными людей, сумевшие пойти против других? Почему в обществе ценятся лишь негибкие люди, почему все так относятся к слабым и пинают при первой же возможности? К чему вся грубость к себе в первую очередь. Россыпь летних дождей великолепна в солнечные дни, только они смогут раскрыть всю красоту. На улице веет свежестью от следов и прикосновений июньских ливней. Гоголь небрежно идёт, не брезгуя испачкать достаточно большие ботинки, чтобы те помогли «вырасти» Николаю еще на восемь сантиметров. В руках давно нет зонта: тот попросту перевернулся от сильного напора ветра и Николай решил, что такие приятели, подводящие под силой обычного ветра, не достойны быть в кругу видимости Гоголя. В общем, он его жестоко выкинул в ближайшую мусорку, несколько раз озлившись. Цели нет, но есть желание подышать жгучим, только очень свежим воздухом. Хотелось бы разложить где-нибудь в окрестностях гамак и прилечь на несколько жизней вперёд. Впрочем, это желание можно было бы осуществить на заднем дворе маленького дома в какой-то глухой деревне, но возиться с этим не хочется. Да и Гоголь думает, что как только он приляжет, этот же гамак сразу отляжет. Время вечернее, смена на работе была маленькая, поэтому Николай решил не задерживаться и просто прогуляться после работы. Думалось о всём: о деньгах, отдыхе, друзьях, но больше всего думалось о Фёдоре. Был каким-то шаблонным и таким странным, что хотелось узнать всё о нём. Все его дела, друзья, как и с кем он контактирует. Информация у Гоголя была исключительно на своём рабочем уровне, а не на дружеском, как хотелось бы. Больше всего расслабляли мысли о том, что Достоевский смог впустить блондина чуть ближе к себе. Да и Гоголь без конца что-то лепетал о своём, да даже когда делал паузы, то Достоевский не желал заполнять их словами о себе. Наверное, это прийдет со временем? Бродить уже и не хочется. Он тяжело вздохнул и резко повернулся, направившись обратно к себе домой. Хотелось уже совсем другого. Николай привык к быстрой смене своих хотелок, поэтому и чаще всего не ставил цели. Да и эти цели ограничивали ему некую свободу в действиях, а ее Гоголь очень ценил. Каждый раз как его ограничивали, ему хотелось сделать этого ещё больше, но если бы этих ограничений не существовало бы, но Гоголю и в мысли о запретном плоде не приходили. Он делал это назло. С каждым днем становится все скучнее. Рёбра болят от одиночества, желая вырвать из себя бьющееся сердце. В руках колода карт. Гоголь играет каждый раз с опасным противником — собой. Он сам является неизведанным злодеем с непонятными мотивами. Человек, притворяющийся в обществе шутом, а дома гниющим меланхоликом. Его скоро раскроют, его настоящую личность, все узнают, что он является самозванцем. Самый большой страх. Эта личность слабая, она не готова выйти на свет. В квартире Николая всегда царил полумрак, танцуя с запахом дешёвого алкоголя. Шторы полузакрыты, а сам Гоголь полужив. Нужно помыться после дождя и луж, но нет сил. Николай быстро снял кроссовки, не возясь с шнурками. Сама квартира была немаленькая: три комнаты. Всё это исключительно для вида. На деле Гоголь особо и не пользуется остальными двумя комнатами, лишь своей. Помещение давно не советское и находится в достаточно новом доме с хорошим ремонтом и не в менее хорошем районе. Подарок от родителей на поступление в медицинский. Не каждому дано поступить туда на бюджет, тем более набрать более баллов, чем нужно было на поступление за счет государства. Достойные триста восемьдесят девять баллов всегда ходили на слуху в университете. Гоголь отшучивался, не хотя лишних вопросов. Но сейчас связь с родителями Гоголь не поддерживает. Он их безусловно любит, только вот они его не понимают, да и не поймут. Гоголя никто и никогда не поймет — известный факт для него самого. Минусы скептизма, так это полное одиночество, а плюсы — тебя никто не обманет, ведь ты сделаешь это первее их. Пройдя к кровати, заполненной одной стороной всякими вещами, Гоголь лёг в грязной одежде на другую часть. Когда спишь один на двухспальной кровати, так другая сторона всегда будет заполнена мелочами, а на другой будешь лежать сам ты. Ему все равно на внешнее состояние мира: эти глобальные проблемы, утрирование каждой мелочи и жестокость людей. Он хочет свободы, он хочет быть собой на людях, он хочет довериться, но так боится.

***

В жизни много чего сложного, но, пожалуй, самым сложным является знакомство с тем, кто может прочитать тебя. Фёдору не пришлось въезжать в кабинет психотерапевта, тот пришёл сам. Выглядел опрятно и очень приятно глазу. — Здравствуй, — легкая улыбка примкнула, заставляя что-то разлиться у себя на душе. — Давай познакомимся? Так инфантильно по отношению к Достоевскому, но этого ему и не хватало. Фёдор молча смотрела на высокого мужчину, создавая неловкость. — Хорошо, начнем с меня, — мужчина не показывал эту искусственную неловкость. — Меня зовут Гото Хизеши. Имя вновь не славянское. Фёдор уже не удивлен. Специалисты из России особо не славились, а вот из иностранных стран были хвалены. Достоевский кивнул. — Как я могу обращаться к тебе? — Гото был дружелюбен и общался очень спокойной. Это располагало к себе. — Вы ведь знаете мое имя. — Конечно, но может ты предпочитаешь особое обращение? Обращение? Особое? Нет, это кажется глупым для Фёдора. Смешно. Кто вообще выбирает для себя особое обращение. Чушь. — Фёдор. — Хорошо, Фёдор, — психотерапевт не выглядел циником в своем деле. Искренний мужчина с почти невидимой сединой. Их диалог начался непринужденно, в точности как с психологом. Только вот длился он не много, около десяти минут. За это время Фёдор значительно расслабился, и его врач это заметил. — Фёдор, а можешь рассказать что-то про школу? Больно. Почему так больно и точно. Достоевский посмотрел прямо в глаза Гото, чего ранее не делал. Психотерапевта это начало настораживать. До этого его пациент был непоколебим и отвечал однотонно, даже без капли какой-либо эмоции и заинтересованности в своем ответе, но сейчас он увидел… Он ничего не видел в глазах Достоевского: никакой пелены поступающих слёз. Веки чуть опустились. — Что именно? — тон держался как и раньше, но чувство настороженности у Хизеши никак не исчезало. — Может что-то про социализацию в своем классе или же друзьях. Он больше не может сдерживаться. Руки готовы примкнуть к голове и начать выдирать все волосы, а глаза наполниться такими солеными слезами. Тело вот-вот тряслось. Не хватало кислорода. Контроль потерялся полностью. Голова слишком резко легла на свои колени, руки позволили коснуться темных прядей, а тело уже полностью находилось под властью озноба. Гото давно понял, что его пациента преследовали панические атаки. — Фёдор, — он говорил безумно медленно и низким голосом. — Посмотри на меня. Просто подними глаза и попробуй посмотреть на меня. Но Фёдору было сложно. Ему всегда было сложно. — Ты ведь хочешь прекратить эти муки. Просто посмотри на меня. Достоевский начал вслушиваться во внешние звуки и попытался поднять голову. Взгляд наконец дошел до спокойного лица Гото. — Умница. Давай посчитаем до десяти. Вместе. Я буду рядом. Темноволосый аккуратно начал осязать свои руки и то, как их свело. — Один… — они сказали это вместе. «— Если ты не перестанешь рыдать в течение трех секунд, я ударю тебя сильнее, — голос сорвался на громкий крик, — я сказал тебе заткнуться, мразь ты грязная. Парень сильно схватил худое запястье. — Один…» Дыхание вновь выбилось. Голову заполнили навязчивые мысли. — Фёдор, все в порядке. Я здесь, ты здесь, мы оба здесь, мы не в прошлом, — голос мужчины успокаивал и давал чувство безопасности. Да, Достоевскому уже не двенадцать. Ему не нужно каждый раз перебинтовывать свое разбитое колено. Ему не требуется скрывать свои омерзительные синяки. Сейчас ему нужно только сосредоточиться на настоящем. Он здесь. Фёдор только здесь, он не «там». — Два… — это победное «два» было камнем с плеч для Хизеши. Фёдор сказал это один, без Гото. — Молодчинка, теперь давай дальше. Я помогу тебе, если это потребуется. — Три, — он уже не дрожал. Он уже не держал пальцы у волос. Каждая цифра была произнесена спокойнее, нежели раньше. Достоевский совершил огромный подвиг. Он впервые подавил свой приступ. И сделал он это один. — Фёдор, это был огромный шаг. Повторюсь, ты огромная умница. Фёдор был весь мокрым, щеки красные со слезами, но осознание начало приходить к нему. «Их можно контролировать?» Это все мысли, которые летали в голове у Достоевского. Гото посмотрел в свои электронные часы на руках. — Хорошо, думаю, что пока это всё, — Хизеши поднялся напротив Достоевского, — ты делаешь огромные шаги. Если потребуется помощь, то, еще раз, зови меня. Теперь я буду на связи. Эти слова всегда успокаивали Достоевского. Сейчас он не один. И это жуть как непривычно, но, кажется, это скоро станет неотделимой частью его жизни.