когда встает солнце

***

— Слушай, Фёдор, знаешь когда тебя выпишут? — Гоголь был повседневен. День как день, но насчитывался уже второй месяц пребывания в наркологии. Достоевский считал это место своим домом, но в праве ли он называть его таковым? Фёдор никогда не понимал значения слова «дом», что уж там ощущать его. Просто ему было необъяснимо хорошо в этих стенах: родная Агата посещала уже не совсем своего соседа, а Мори и Гоголь порядочно глумились вокруг него с лечением. Даже запомнилось несколько полюбившихся медсестер: одна такая низенькая с тонким голос и худенькими ручками, другая же высокая и отнюдь не выглядит хрупкой. Но обе так вжились в эти периоды. Также Гото. Он стал безумно близок Достоевскому и сумел хотя бы помочь понять, что не так с Федором. Проблемы Достоевского всегда заключались в его прошлом. Оно слишком больно хватает за плечи и трясёт бедного пациента до потери сознания, но Хизеши сейчас заботиться об этом и не позволяет этим моментам полностью доесть остатки от нормальной личности без травм. Но еще более родным стал Гоголь. Тот тридцатиминутный разговор два месяца назад был толчком к началу их дружеских отношений. Николай стал чаще захаживать к Фёдору и порядком со стороны доставать его. Только вот сам Достоевский не считал это таковым. Ему всегда была и будет приятна компания «этого». Разделял ли этого Гоголь? Возможно, правда он все еще не готов до конца открыть себя Достоевскому, как и тот ему. Они до сих пор так далеки от понимания «настоящий друг», но стремительно приближаются к этому. Одно упоминание того, что Гоголь так и не спросил точный диагноз у Достоевского напрямую расскажет, что пока они на разных планетах, только кто знает, может они соприкоснуться? Достоевский не стабилен и сейчас: что его физическое, что и психологическое состоянии. Оба шаткие, но точно будут получше, нежели несколько месяцев назад. На деле стоит четкий диагноз и понимание состояния Достоевского — ПТСР. До жути ужасное и сложное расстройство. Ушло слишком большое количество времени пребывания в этом состоянии, и, к несчастью, оно перешло в хроническую форму. Гото был глубоко удивлен, что это все не переросло в депрессию длиною в несколько лет. Травмирующее событие произошло достаточно давно, чтобы дать обоим болезням взять вверх над Достоевским, только что-то до сих пор брало Фёдора к жизни. Диагноз уже был поставлен и сказан самому пациенту. Медикаментозное лечение началось почти сразу. Были выписаны препараты СИОЗС и началась когнитивная терапия. Достоевскому всегда была тяжело жить. Слишком упрощённая фраза для его ситуации, но это так. Эти навязчивые мысли и ужасные периоды апатии мучали его несколько лет. Никто никогда ему не помогал. Он всегда самостоятелен, но не сейчас. И даже сейчас тяжело. После постановки именно врачебного диагноза стало странно воспринимать себя. Фёдор считал себя вполне здоровым человеком, просто с зависимостью. Разве так не у всех? У кого-то алкоголь, у кого-то курение, а у Фёдора шприц с наркотой — это все было нормальным для него. Какое же удивление приходило к нему во время объяснений Гото об его психологическом состоянии. Нелепое чувство стыда за то, что это все считается для него нормальным преследует его до сих пор. Достоевский учится всему заново — он живет заново. — Не знаю. Гоголь вытащил Достоевского из душной палаты под предлогом «Мори сказал, что это улучшит твое состояние», а тот наивно послушался, особо не горя желанием дышать свежим воздухом. На деле Николай хотел показать очередное место с зеленой травой и тихим гулом птиц. Они оба вот так раскрепощено лежали на этой траве в тишине. Обычно в больнице тихо, но сейчас особенно. Это всегда расслабляет и заставляет вновь входить в зону безопасности. Руки послушно сложены под головой, а тень падает прямо к глазам, не давая тем щуриться от лучей солнца. Хочется лежать так вечно, даже Достоевскому. Но, кажется, Фёдор уже начинает догадываться о лжи своего приятеля, только он уже не против такой лжи во благо. — А я вот знаю дату, — Гоголь быстро сменил две руки на одну, чтобы только одна поддерживала голову и игриво посмотрел на лежащего пациента. Такой прекрасный. Очарователен даже в холодных тенях деревьев. — И когда же? — Достоевскому не то что бы было прям интересно, но стоит спросить. — Вот дурачок, сейчас прям возьму и скажу за просто так, — Николай наклонил голову прямо к лицу Фёдора, дыша в покрасневшие щёки. Достоевский уже привык к таким замашкам и всегда легко улыбался, в ответ глядя на глаза блондина. Они оба замолчали. Не слышно ни ветра, ни пения птиц, не слышно дыхания Гоголя — не слышно ничего. Только внутренний белый шум в перемешку с мыслями. Николай, вроде, так и лежит над лицом Достоевского, но последнего это волнует последним делом. Они всегда умели наслаждаться просто друг другом. Без шуток, фраз, рассказов, просто так. И было это по душе обоим. Как часто Гоголь не болтал обо всяком, они всегда будут уметь это. Спустя дни, недели и месяца. Гоголь порядком любил время с Фёдором. И не знал почему. Впервые, он вновь будто впервые осознает, что не понимает как и что чувствовать. Без Достоевского в голове наступает шторм, а когда тот рядом, ощущение, будто все под контролем. Будто он знает всех и вся, будто Достоевский вовсе не сломанный маленький мальчик с разбившимися мечтами, будто Фёдора полностью здоров и… Что? Обычное ощущение комфорта, вот и всё. Слишком углубленные мысли о Фёдоре бились паникой в голове, поэтому Николай предпочитал не тонуть в них. Хотя Гоголь уже понял к чему эта паника. Только вот готов ли он признать это самое чувство выделения окситоцина? Пока нет, но, кажется, Гоголь знает что делать. Рано. Ещё рано. Немного, пожалуйста, можно еще немного рядом с Достоевским? — Фёдор, — Николай все так же обращается к Достоевскому полным именем. И это не из-за того, что ему неловко произносить мягкое «Федя», а это уже некая шутка. Иногда даже произносит с громкой фамилией «Достоевский», передразнивая всю серьезность своего друга. — Что? — У тебя есть друзья? — Нет. Гоголь кинул понятное «ааа» и продолжил молчать. На самом деле ответ был очевиден. Николай сам и не знал зачем спросил. Для надежности? Надежности, что лучше Гоголя в окружении Достоевского больше никого нет? Может. — Хотя, — Фёдор неожиданно заговорил, но тут же взял паузу, — есть кое-кто, с кем я бы хотел поддерживать связь. Гоголь немного вздрогнул от неожиданности. — Кто же это? — Ты думал, что я просто так тебе это скажу, дурачок? — Достоевский посмеялся в ладонь, переводя в шутку и ответив Николаю тем же, что и он ему. Только вот все это Гоголю уже не казалось шуткой. «Кое-кто»? И кто же этот «кое-кто»? — Я немного замерз, пойдем, — Достоевский начал аккуратно подниматься, прервав раздумья Гоголя. — Хорошо. Николай не стал выдавать свою поникшее настроение.

***

«Кое-кто? Боже, Федор мог и вправду пошутить.» Весь оставшийся день был проведен в таком состоянии. Кто мог быть у столь тихой и замкнутой несколько лет личности, как Достоевский? «Боже.» Кажется, и вправду пора переходить в действие признания своей проблемы. Николай чувствует ревность и привязанность к Фёдору. Глупость. Но такая правдивая глупость. Неужели столь холодному внутри Гоголю понадобились чертовы два месяца, чтобы привязать себя к своему же пациенту? Какое же унижение и слабость для стального Николая. Это осознание полностью дурманит бедного Гоголя. Неужели пора исчезать из жизни Достоевского, чтобы не дать слабину для себя. Разве эти «еще немного» растянулись на долгое время? Два месяца. Шестьдесят один день и Гоголь уже готов погрузиться в одержимое состояние. Такие глупые мысли всегда крутились и наверняка будут крутиться в голове у Гоголя. Но он еще не скоро поймет о нелепости своих мыслей. Нет, есть ведь другие способы отвязать себя от Фёдора без этих исчезновений. Он найдет эти способы, но он еще не готов делать все как раньше. Обычное сдаться и принять все не покатит Гоголю. Он строит этот образ железного всю жизнь.

***

Сеансы у Гото стали чем-то ожидаемым для Федора. Он уже давно доверился ему, да и был ли смысл сомневаться в специалисте. Об квалификации больницы он уже убежден давно, значит и специалисты будут такими же. Только вот на таком ли уровне было это доверие? Последнее время терапии больше делиться на медикаментозное лечение, но Достоевский не против. Если Гото считает это нужным, он может и принимать парочку других таблеток на день. Большим плюсом для самого Хизеши стало почти постоянное наблюдение за состоянием своего пациента. Нет, он не стал открыто проявлять свое доверие, этого невозможно добиться от человека, вроде Достоевского, но скрытые намеки на это были всегда. — Итак, Фёдор, как ты себя чувствуешь сегодня? Последние сеансы проводятся уже в кабинете самого Гото. Хизеши предложил, а Достоевский тихо кивнул, вот и весь процесс переезда их терапий в уютный кабинет. Хотя, честно говоря, на кабинет это смахивало только рабочим положением, а на деле бежевая комната с кучкой всяких подушек, стульев, диванов и кресел. Федор не знал все эти замашки кабинетов психотерапевтов, но, наверное, это какие-то приемы воздействия на человека. — Хорошо. Федор получил только добрую усмешку от Хизеши, что-то записывающий в рабочий блокнот. — Ты не многословен, как обычно, — Гото никогда не заставлял Достоевского говорить много. В конце концов, ведь именно к этому они идут. Постановка диагноза тоже далась нелегко. Вытянуть что-то элементарное у Федора сложно, а когда это связано с травмой — уж тем более. Но вовремя заметив доверие в глаза у бедного темноволосого, дало надежду на более раскрепощенный диалог. — Фёдор, я бы хотел еще раз затронуть ту тему. — К чему? Вы ведь уже узнали причину моего состояния, — Достоевский не хотел возвращаться к прошлому. Гото еще не начал полную когнитивную терапию, в силу неготовности Федора. Тому чересчур трудно браться за прошлые события, но лечение таких расстройств, по типу ПТСР, требует этого. — Без подробностей мы не сможем приступить к лечению, — в голосе Хизеши была замешана искренность в желании помочь. Психотерапевт это ответственная работа. Ты берёшься за чью-то жизнь, будучи настоящим врачом. Даже малейшая ошибка может привести к плачевному исходу, но Гото готов: он готов потерпеть страдания бедного подростка, он готов послушать тяжелые вздохи во время панических атак, он готов помочь ребенку, который только видит жизнь — всё, лишь бы избавить несчастных людей от тяжестей жизни. Никто и никогда не должен был видеть те страдания, что повидал Федор. Даже профессиональность Хизеши вот-вот готова была лопнуть, когда тот слышал подробности об обидчиках: эти омерзительные прикосновения и шепот в сторону Достоевского. Гото чересчур жаль того, слишком. Живот скручивается, сдерживая порыв злости и обиды к Федору. Как же живется самому темноволосому, один Бог знает. Антидепрессанты облегчали в последнее время жизнь Достоевского. Внезапных атак становилось всё меньше, а отвлекаться стало проще. Думается, что в этом поспособствовали не только препараты и Хизеши, но и новый друг — Гоголь. Федор помнит, что тот до сих пор не услышал прямого рассказа от самого Достоевского, но это кажется какой-то дикостью — поведать о чем-то, что настолько грязное. Николай точно прекратит общение с тем и больше не захочет общаться с мерзким Федором. — Федор, все же пора начинать профилактику и идти напролом страху, это является необходимым, — Хизеши было тяжело говорить это, но полная осведомленность о сеансах должна быть у Достоевского. Ногти сильно вжались в ладонь, а холодный пот поступил ко лбу. — Хорошо. Победа. Это еще одна маленькая победа для Федора. Он скоро поправится, вот уже. Гото кинул инфантильную улыбку и пододвинулся более на край кресла. — В общем. Мы начнем аккуратно заниматься экспозиционной терапией. При ней мы должны столкнуться с той ситуацией, которая вызывает в тебе эту бурю эмоций. На этих словах Федор резко поднял глаза прямо к Гото, умоляя его не делать этого, но последний, как сложно ему не было, шел только вперед. — Это трудно, я понимаю. Но мы будем вместе. «Мы». Хизеши давно прокусил особенность в коллективности Федора. Он всегда должен знать, что не один в такой ситуации. Что есть те, кто увидел такое же. Достоевский никогда не любил выделяться, и сейчас не исключение. Слово «мы» вызывало спокойствие и надежность у Федора, обоготворяя свой опыт и то, что он смог пережить это все. Осязание ситуации всегда приходило позже, чем должно было быть, но гниль вываливалась безумно неожиданно, заставая врасплох Достоевского. Только сейчас он снова обнадежен словом «мы». Он снова готов довериться Гото и отдать всего себя к лечению. Бедный мальчик хочет быть здоровой частичкой общества, иметь друзей, ходить на вечеринки и вновь ничем не выделяться, и он понимает, что именно сейчас идет к этому. И он полностью готов. Федор силен тогда и сейчас. — Ты помнишь, что молодец? Достоевский все еще не может воспринимать эти «молодец» так серьезно, как должен был быть. Это для него частичка терапии Гото, и Федор послушно делает вид, что помнит, что вообще знает. — Окуни снова себя в то время, — Гото был расслаблен, понижая в это же состояние своего пациента, — не бойся. Достоевского это никак не расслабляло, но присутствие Хизеши хотя бы чуть-чуть помогало. «— Глупый. Я говорил тебе молчать.» «— Молчи, тварь. Мерзким мальчишкам, вроде тебя, нельзя говорить.» «— Мразь, я говорил тебе, что следует хорошенько замазать синяки.» «— И как же ты все таки хорош в таком виде, сладкий Федор.» «— Что-то не нравится, мой хороший?» «— Тише, кто-то идет.» «Хрипы и глухие крики полнили грязную стену школы. А маленький Достоевский только прятался в них.» «— Я не могу себя сдерживать, сладкий Федор, прекрати быть таким.» «— Не будь это мы, сделал бы кто-то другой. Мы тебе помогаем.» «— Хватит, пожалуйста. — Послушайте, сладкий Федор что-то сказал. Повтори, — кулак прилетел рядом с лицом, а вторая рука вновь водила по худой ляжке, — сможешь?» «— Собака ты обосанная, кто разнес, что тебя вообще трогали, мерзкий Федор?!» «— Ты такой хрупкий подо мной. Хочу видеть тебя таким всегда.» Глаза невольно наполнились слезами, а голова нервно опустилась вниз. — Простите… Больно. Больно обоим сейчас: Гото, что видит его в таком состоянии, а Федора из-за воспоминаний. — Простите… — он повторил это второй раз, — я просто не могу. Федору было стыдно смотреть в глаза Гото. Вся безразличность исчезла и раскрылся настоящий и больной Достоевский. Это был хрупкий, тощий, странный, бедный мальчик за маской холодного обычного подростка. — Простите, Гото, мне сложно. — Все в порядке, Федор. Ты не должен извиня— — Извините, прошу, я правда не могу. У Федора начал трястись голос, а дыхание уже давно сбилось под напором слез. Он не слышал внешний мир. Руки онемели от страха, а щеки взмокли уже от пота. — Федор, постой, — Хизеши аккуратно схватил Достоевского за худую ладонь, — я повторюсь, ты не должен извиняться. Здесь нет твоей вины. У нас терапия. Ты только учишься, а ошибки при обучении — обязательная часть. Ты огромная умница, что вообще согласился. Мы прямо сейчас находимся здесь. Тебя больше не тронут. Федор все так же не мог поднять глаза к Хизеши. Слезы давно следно капали на постель, а рот давился слюнями. Он не может больше ничего произнести. Горло будто высохло. — Делай, как мы уже научились. Федор начал осматривать палату, называя все то, что попадалось взору: кровать, тумба, постель, капельница, лампа. Это помогало отвлечься от своего состояния. Позже Достоевский произвел отсчет от одного до десяти с глубокими вздохами. Горло вернулось в прежнее состояние, а тело уже не тряслось, словно осиновый лист. Думалось ни о чем. Голова пуста прямо так же, как и во время панических атак. Хотелось только заснуть и больше не просыпаться. Хотелось забыть все, чем жил и как жил. Через минут пятнадцать Гото, убедившись, что все в порядке, закончил сеанс, оставив Достоевского одного. Федор думал, что вот-вот должен зайти Гоголь и снова начать незамысловатый диалог, а позже уже по привычке вытащить куда-то или же притащить запрещенные закуски. Но нет. После часа или даже двух ожидания, никто так и не зашел к ждущему Федору. Назначенные капельницы были приняты, а последующая терапия окончательно пройден на день. Было скучно. Чтение книг так же не спасало от скуки. Хотелось живого общения и желательно с Николаем. Но тот не появлялся уже целый день.

***

Что же делать с привязанностью? Есть несколько советов, помогающих облегчить это состояние, но Гоголь их не знал. К несчастью. Такое случается почти впервые. Николай испытывал привязанность только к своим родителям и после некоторых обстоятельств напрочь не приближается к каким-либо намекам на предстоящее состояние. Он боится коснуться снова этой боли, хоть та и не была долгой. Гоголь ненавидит боль, буквально ни в каких ее проявлениях. Он не готов сейчас привязываться, вся жизнь впереди, а ты ниткой к запястью человека — ужасное отвержение любимой свободы со стороны анархиста, не так ли. Это чувство пустило корни, и теперь Николай не готов так взять и уйти. Уже слишком поздно и запущенно. Федор нестабилен и точно плохой опыт для первой привязанности к посторонним. К чему лишние неприятности. Но в голове также вертелась и другая мысль. Кто этот кое-кто. Какой человек мог заинтересовать такого монохромного Достоевского. Гоголь завидует. Завидует этой личности. Чертова система управления эмоциями и людьми. Это так усложняет все без доли на спасение. Очередное разочарование настигнет Николая, узнав кто этот счастливчик. Но являлось ли все это дружеской привязанностью, или же Гоголь чувствует что-то иное к своему приятелю? Может. Николая раньше интересовал не только женский пол, хоть он имел предпочтения в постели более к женщинам, нежели парням, ну или он просто не пробывал. Его не будет смущать своя бисексуальность, а вот самого Федора. «Он действительно выглядит, будто священник и отслужил свое уже десять лет назад. Звучит даже смешно.» Гоголю и вправду становилось забавно от этих мыслей. В голове четко засел образ Федора в одежде Батюшки и с крестом в руках. Смех и будет смех, а вот ситуация вовсе и не смешная. Влюбиться в чертова парня, который выглядит, как, мать твою, священник, будучи парнем. Какая глупость и нелепость. Скорее эти мысли были взяты исключительно как шутка. Или Николай вновь не сумел понять себя.

***

— Эй, Федор, погоди, — Гоголь вскрикнул почти через весь коридор к еле ходившему Достоевскому. Тот ничем не ответил, лишь остановился и смотрел прямо к бегущему Николаю. Гоголь громко дышал, а как прибежал, то сразу с шуткой схватился за сердце. — Боже, Федор, ты доведешь меня когда-нибудь. Достоевский не понимал в чем дело, лишь продолжая откровенно пялиться на задыхающегося Гоголя. — Пошли на улицу, — это был не вопрос, а утверждение. Николай резко схватил за запястье Федора и направился прямиком к парадному входу, не дав и что-либо сказать недоумевающему Достоевскому. Они не бежали, а ходили, но очень быстрым темпом. Прямо лицом к больнице был небольшой участок и аллея с прекрасными зелеными деревьями вперемешку с высокими кустами. Гоголь и Достоевский редко вот так сидели на одной из скамеек из-за не очень большой нелюдимости. Тут почти всегда было полно пациентов, гуляющих со своими близкими, отсюда то и не получалось насладиться тишиной и болтовней друг с другом. Николай посадил сначала Федора, а позже и сам невозмутимо сел, будто вовсе и не крал пациента во время процедуры. — Что случилось? — наконец решился спросить Федор. — Да так, — Николай положил две руки за голову и облокотился на скамейку, следя за какими-то птичками, нервно перелетающих с одного дерева на другое. Федор так и не получил желаемый ответ. Они просидели в тишине не так долго, и Гоголь уже начал мяться, пытаясь завести Достоевского к желаемому разговору. — Коль, чего ты хочешь? — Федор редко обращался со странным слуху «Коля», но сейчас, кажется, уже подходящий момент. Гоголь вздохнул, а позже посмеялся, восхищаясь догадливостью друга. — Федор, давай уедем?