когда встает солнце

— Уедем? — Федор был в ступоре. Само появление Гоголя на пороге было странным. Он выглядел достаточно нервно и не таким, как всегда. Он выглядел по-другому: бегающий взгляд, немного дрожащий, но все еще веселый голос. Николай сейчас другой, но по-прежнему будто свой. — Да, давай уедем отсюда. Я знаю дату твоей выписки, я все подготовлю, — Гоголь крепко ухватился за руки Достоевского, желая до конца проговорить свою безумную идею. Федор замялся, и Николай заметил это. Улыбка с лица спала, а руки перестали так желанно хватать чужие ладони. — Прости, это было, наверное, слишком резко, — он потускнел и погас, оставляя остыть свое предложение. — Все в порядке. Мы можем обсудить это позже? — Федор выглядел не таким взволнованным, как предполагалось в такой ситуации, — у меня сейчас консультация. Николай встряхнул головой, выстроил улыбку и быстро кивнул, сжимая губы. — Хорошо, спеши, — напоследок блондин шуточно и детски помахал ладошкой. Он не хотел отпускать Федора, особенно его руки. Гоголь понимал, что Достоевский точно не готов к таким переменам, но почему эта идея вообще пришла Николаю. Он даже не до конца ее продумал. Во время перерыва что-то щелкнуло, и резко захотелось найти Федора, озвучить ему идею, и, мало ли, вдруг он согласится. «Вот же черт.» Гоголь все так же сидя на скамейке, ухватился за пучок волос, крепко насаживая каждый локон промеж пальцев. — Зачем, — Николай не постеснялся вслух озвучить свои мысли, немного озадачив окружающих, но сейчас его это мало волновало. Спустя немного времени нашлись силы, чтобы подняться и нервно потопать к Мори. Его кабинет находился почти в самом конце коридора второго этажа, но всегда был так хорошо освещен лампой, находящийся прямо над дверью врача. — Тук-тук. — Николай, входи, — Мори не требовалось спрашивать очередное «кто это?», все было понятно и без этого. Они оба достаточно близки, чтобы просто узнать по голосу, кто может постучаться в кабинет. Мори вновь что-то печатал на клавиатуре, протягивая руки к кружке кофе. Руки иногда подрагивали от такого количества работы, но Огай привык. — Приветик, — Гоголь церемонно закрыл за собой дверь, а позже уже сел прямо на стул, стоящий напротив стола Мори. — Что случилось? — А почему должно было что-то случиться? — Николай дразнил Огая, не ожидая ответной реакции, — почему я не могу зайти к своему любимому наставнику. — Тебе просто незачем. — Хорошо. — Давай покороче, — Огай потянулся к маленькой чашечке, и немного дал ей дотронуться губ. — Я бы хотел уволиться. Чашка тут же выпала и разлетелась по всему кабинету с громким треском. Содержимое было не настолько горячим, чтобы ахнуть. Скорее ахнуть заставило заявление Гоголя. — Так, подожди, — Огай принялся вытирать салфеткой брызги, попавшие в рабочую зону. Николай все так же ровно сидел, уже не имея того игривого взгляда. — А теперь по порядку. — Я могу написать заявление об увольнении? — Нет. Гоголь усмехнулся от грубости своего начальника. — Я серьезно, объясни сначала причину, — Мори изрядно застало врасплох все вот это. — Я думаю, что устал, — Гоголь не врал, просто не договаривал. Руки тихо лежали на сомкнутых коленях. — Хорошо, может я могу просто оформить тебе отпуск? — Огаю хотелось вывернуться и предложить все, что сейчас есть на уме, лишь бы сохранить ценного работника. — Нет, я больше не желаю заниматься медициной, — Гоголь звучал твердо, как никогда. Взгляд прямой и холоден, без намека на эмоциональную привязанность к своему, уже другу. Мори взялся за переносицу, не желая больше ничего слушать. — Может это импульсивное решение. Как ты пришел к этому? — Огай, я не желаю этого рассказывать. Просто подпиши то, что я сейчас хочу принести. Мори всегда был великолепным лидером, умеющий водить за собой людей. Он так и водил за собой Гоголя. Тот сразу приглянулся в первый день работы, а позже уже были назначены в наставники. Огай никогда не имел за собой плохую привычку водить себя эмоционально за своими подчиненными, сейчас так же не исключение. Мори боится потерять не друга, а в первую очередь ценного сотрудника. Он сумел стать циником за время своей работы. — Хорошо, приноси, я подпишу, — Мори не имел права отказать в увольнении, и других вариантов не виднелось. Оставалась лишь подпись. Гоголь улыбнулся и вышел из кабинета.

***

Консультация длилась всегда недолго, около получаса. После нее всегда нет сил что-либо делать, поэтому Достоевский всегда предпочитал просто возвращаться к себе в палату и пялиться в потолок несколько минут, а позже бродить у себя в мыслях. В палату он вошел уставший и немного сгорбленный, но первое, что он видел, так это сидящий на стуле Гоголь с книгой в руках. — Хм, я не думал, что литература может затянуть, — Гоголь не поворачивался, а просто вытянул книгу со спины и усмехнулся. — А, да, — Федор стоял на месте с полуоткрытыми глазами и спавшей челкой. — Прости, это действительно была ужасная идея. Тебе сложно, и я должен был понять этого. Я благодарен, что ты выслушал. — Я согласен. Книга выпала из рук и, к счастью, мягко приземлилась на кровать. Николай аккуратно и очень медленно повернул голову к Достоевскому. — Ты не обязан, если не хочешь. — Я хочу, — темноволосый выпрямился во весь рост и посмотрел Гоголю в глаза. В голове у обоих шторм, сильный ветер и дождь. В особенности у Николая. Необыкновенное чувство, оно имеет крылья и летает вот-вот прямо сейчас в голове. Достоевский подошел к кровати, поднял книгу и уселся напротив Гоголя, а позже улыбнулся. — Куда мы уедем? — спросил Федор. Гоголь вновь схватил того за ладони и притянул с радостью. — Но есть кое-что, что я бы хотел спросить, — Гоголь тут же вспомнил о незаконченном — лечение, — Федор, я могу узнать подробности о твоем психическом состоянии именно от тебя? Достоевский чуть опустил голову и сжал сильнее переплетающиеся пальцы. Это, наверное, является обязательным. — Я знаю, что это, возможно, сложно, но нам необходимо купить нужные препараты для дальнейшей реабилитации. — Все в порядке. Ты ведь знаешь, что у меня ПТСР, — Гоголь только кивнул на это, — мы можем поговорить с Гото. Недавно началась моя когнитивная терапия, поэтому может стоит повременить. — Тебя должны выписать двадцать девятого, — тут же бесцеремонно перебил Гоголь. — А кое-кто сказал, что просто так расскажет мне эту информацию, — Федор чуть усмехнулся. И вправду стоит повременить. Гоголь слишком спешит, он чересчур возбужден своей идеей и в целом с согласием Федора. — До меня домогались, — внезапно начал Достоевский. Руки сжались еще сильнее, — в шестом классе, старшие дети. Они трогали меня. Николай был сломан двумя предложениями. В голове просто не укладывалось, почему такое вообще возможно. Куда смотрели учителя, к чему это другим детям. Злость переполняла блондина, и с каждой секундой вопросов становилось больше. —Я должен был сказать раньше, — с виной произнес Федор. Гоголь только привстал и подошел ближе к Достоевскому. Он отпустил ладони, но теперь уже прижался к немного дрожащему подростку. — Ублюдки. Это слово произнесено с неимоверной грубостью и злостью к тем детям. Не было слов, возможно точно описывающих то, что чувствует прямо сейчас Николай. Он хотел защитить Федора. Разве он не был слишком маленьким для таких вещей? Слишком. Достоевский не отнекивался, что ему понравились объятия с Николаем. Казалось, что даже больше, чем должно было. Он прижался сильнее к теплу Гоголя, не позволяя себе заплакать и позволить новой панике взять вверх. «Я действительно был чересчур молод, — впервые подумалось Достоевскому, — молод?» Такое оба еще никогда не ощущали. Чувство безопасности наполняло холодное и бледное тело Федора, а Гоголь чувствовал то, что может дать это самое чувство. — Федор, давай уедем туда, где тебя будут любить, — заявил Гоголь, еще не отрываясь от пациента, — туда, где ты сможешь почувствовать себя дома, туда, где все будут тебе рады, туда, где больше ты не ощутишь холод. Давай будем там, где тебя все будут ждать. «Будут любить, ждать, без холода и с чувством дома. Заслужил ли я такого отношения. Может я еще недостаточно хорош для таких чувств?» — Федор, я помогу тебе. Я сделаю все, чтобы ты больше не возвращался к прошлому, — все так же тепло говорил Николай, наклоняясь к макушке темных волос. Достоевский молчал и продолжал прижиматься к блондину. Вдоволь насладиться этим чувство казалось невозможным, а начать осязать все заново, так вовсе и не осуществляемым. Они продолжали обниматься еще немного, прежде чем Гоголь отлынул от Достоевского. — У меня есть дом в пригороде. Там мы сможем жить. Я подготовлю все к ближайшей дате выписки, — Достоевский вот-вот хотел напомнить о Хизеши, но Николай перебил его. — Я сам поговорю с Гото. — А работа? — Я уволился. Федор резко посмотрел на Гоголя с выпученными глазами. Такое точно несвойственно для Достоевского, но сейчас именно такой момент. — Готовься, Федор, — напоследок подмигнул Гоголь, выходя решать все оставшиеся вопросы. Достоевский до сих пор оставался с тем чувством тепла, которое подарил Николай. «Там, где будут любить, — возникло у Федора, — что имел в виду Николай?» Гоголь сам не знал.

***

Он уже ничего не знал, что и как ощущать сейчас. Влюбленность? Или это очередное выделение окситоцина? Чужда таким мыслям, но полную организованность в голове Гоголь ценил. Принять свою влюбленность он не сможет. Не сейчас и не в Федора. Те люди, но не те обстоятельства. Нужно не забывать, что Достоевский до сих пор стоит на реабилитации, как минимум, у психотерапевта и полном его наблюдении. После выписки вся отвественности лечения ляжет на Николая, но тот уже готов на все, лишь бы не покидать Федора. Поздно действовать иначе, может все-таки стоит впервые довериться? Остальная волокита с документами увольнения прошла легко, остался разговор с Хизеши и проверить оставшийся список препаратов. Раздался стук в кабинет, и Гоголь прошел в него без согласия веселой походкой. Кабинет был чист в своем репертуаре: светлое помещение, бежевые стены и куски света, вливающихся прямиком сквозь шторы. Хизеши сидел на диване, со стопкой бумаг на столе и одной ручкой в руках. — Приветик, — Гоголь прошелся по всему кабинету взглядом и приземлился на кресло, стоящее против стола. — Здравствуй, — Хизеши не отрывался от таких интересных бумажек. — Я насчет Федора, — Николай продолжал держать планку весельчака, до убийственного взгляда психотерапевта. — Нет. — Пидора ответ. Старик, я серьезно. Что сегодня день такой, все мне отказывают, — блондин тяжело вздохнул, давя на жалость, но такое не работает с Гото, — даже Мори еле-еле подписал бумажку об увольнении, — ненароком упомянул Гоголь через диалог. — Увольнении? — Хизеши все же оторвался от бумаг, — тут поподробнее. Гоголь скрестил ноги и положил подбородок на ладонь, заранее оперев ее на одну из коленей. — Долго до тебя доходило, старик, — Гоголь внимательно смотрел прямо Гото в глаза, ожидая фееричной реакции. — Я надеюсь, что это решение не принято под давлением чувств. — Именно под ним. — Эх, Николай, даже не знаю что сказать. — Скажи лучше что с лечением Достоевского, — блондин решил не церемониться. Все-таки по делу пришел. — Почему он сам не прийдет и не проконсультируется со мной? — Гото был прежним: прямым, но тем самым добрым незнакомцем с видной сединой и приятными морщинками. Гоголь именно таким его и запомнил, и, честно говоря, такой Хизеши был приятен Николаю. — Мы решили съехаться. Выражение лица Гото было незабываемым: прямой взгляд на Гоголя и чуть опустошенные глаза. — Думаю, что это нам стоит обсудить и с Федором тоже, — Хизеши чуть замялся и начал что-то искать в кучке документов. — Он сейчас должен быть на групповых занятиях. — Я могу позвать его, — Гоголь тут же вскочил на ноги. — Постой, — прервал Хизеши, — я бы хотел развить и другую тему разговора. — Чего тебе. — Ты принимаешь лекарства? — Гото был немного смущен это спрашивать. Это больное звено в Гоголе, о котором знают немногие. — Я просил тебя, — Николай хотел тут уже начать свою агрессивную шарманку с обещаниями, но что-то удерживало. Не хотелось портить настроение перед такими событиями. В такой период, когда дерьма и говна не виднеется. — Не подумай, я спрашиваю это в пользу Федора. Могу ли я, как его личный психотерапевт, быть уверен в твоей ответственности. Или же ты потянешь его на дно? Злость закипала с ног до головы. Николай сдерживал, стискивая зубы и впиваясь ногтями в ладони, оставляя краснеющие следы. Внешне, почти ничего не выдавало его накипающую агрессию, но внутри он пылал самым ярким огнем. В последнее время этих вспышек становилось все больше, и Гоголь даже задумывался уже о своей терапии и о себе. — Не беспокойся, — Гоголь поспешил удалиться из давящего кабинет. Сразу выйдя оттуда, он выдохнул и прикрыл глаза. Почему этот день такой счастливый и тяжелый. Николай знал где проводились групповые занятия. В достаточно большом зале, и он сразу же поспешил туда. Порыскав немного глазами в зале, он не нашел желаемого Федора. Стоял он там долго, мало ли может не заметил, но не заметить черную макушку среди остальных было сложно. Затем Гоголь отправился в палату к Федору, и, кстати, не ошибся. Тот послушно и тихо лежал на кровати без намеков на жизнь, но глаза были полны взгляда на белый потолок. Щеки обрамляли темные прядки. Пациент не обернулся на звук открывающейся двери, только чуть вздрогнул от неожиданности. — Федор? — Николаю было чуть неловко, что он застал того в таком состоянии. — Да? — тот смотрел на потолок, вникая в себя. Такие периоды хорошо знакомы Достоевскому. Чаще всего, когда он находился в одиночестве, случались такие моменты, и даже сейчас, будучи под опекой больницы и полным курсом терапии, до сих пор осталась такая привычка, если ее можно так назвать. В такие моменты обесценивались объективные факты и происходила полная субъективщина. Обдумывались какие-либо недавние вещи, сумевшие захватить внимание Федора. Не сказать, что темноволосый не любил это, но и не сказать, что прямо ждал. Слава всем, что в такие моменты голова пуста и оторвана от внешних мыслей. — Мы можем поговорить? — сейчас нужно быть с Федором аккуратнее, Гоголю ведь еще не знакомо все поведение столь удивительного Достоевского. Федор еще чуть помолчал и приподнялся на локтях. — Прости, голова болела, — и дабы убедить своего друга в этом утверждении, он потер ладонью какую-то часть виска, — что-то случилось? — Почему ты не на групповых занятиях? — сейчас это чуть больше волновало, нежели приглашение Хизеши на консультацию для обсуждения скорой выписки. — Из-за головы, — монотонно ответил Федор. — Тебе самому лучше поговорить с Гото. — Почему? — Так будет больше пониманий, — Гоголь усмехнулся и положил руку на плечо Федору, — а ну-ка, дорогой, пойдем. Достоевский даже и не стал сопротивляться, он уже привык, даже не против. Он тихо улыбнулся про себя и послушно встал вместе с Николаем. По пути к кабинету Хизеши Гоголь задавал глупые вопросы или просто предпочтения, мечтая о совместной жизни. Выражение его лица было непринуждённым. Он изредка поглядывал на Достоевского, все продолжая говорить о своем. — Гото, мы входим, — наконец они дошли до долгожданного кабинета. — Да-да, — немного не своем стиле для Федора ответил Гото. Они оба зашли в обнимку, а точнее, Гоголь оккупировал почти все плечи Федора, а тот тихо шел под ним, немного бубня «Ага» для убедительности, что он слушает. — Добрый день, Федор, — первым поздоровался психотерапевт, — садись, думаю это на достаточное время. — Да, — как всегда сказал Федор, присаживаясь и чуть отлипая от такого близкого Гоголя. — Николай, и с тобой тоже следует беседа, как с человеком, который поймет врачебные назначения, — так же обратился Хизеши к Николаю. — Ага. Они оба присели на диван, а Гото силе напротив в небольшое кресло, с заранее приготовленными бумагами. — В общем, Федор, раньше я не трогал тему с самостоятельной терапией, так как думал, что раньше сентября ты не выпишешься, — начал психотерапевт. Достоевский вопросительно взглянул на Гоголя, а тот отмахнулся улыбкой. — Мы недавно начали проработку твоих травм и перейти вот так на домашнюю терапию не самая лучшая идея, но медикаментозным лечением можно заниматься и в других местах, помимо больницы, — Федора вслушивался в каждое слово, дабы ничего не упустить, пока Гоголь расслабленно поглядывал из-под подбородка, — а ты, — он обратился к лежащему Николаю, — будь добр выслушать биологическое влияние ПТСР. Блондин вытянулся и всматривался в Гото. — Весь во внимании, старик. — У Федора повреждены миндалевидные тела в височной доле. Также расстройство сопровождается с психосоматикой, крайне опасной в любых поставленных диагнозах, — Федор немного понимал о том, что говорит Гото, но большее представление все же было у Гоголя с медицинским, — сейчас он имеет большое количество триггеров, несущие последствия в виде панических атак и неспособности к какой-либо ситуации. Еще и нарушение работы вегетативной системы. Сейчас мы вместе проходим пролонгированную экспозиционную терапию. Без моего образования ты не сможешь обеспечить все это, поэтому все же остаются приемы у меня. Но остается и медикаментозное лечение. На данный момент у Федора это анксиолитики, антидепрессанты и еще кое-что для нормализации сна. Это общее лечение ПТСР, но лично от себя индивидуально я посоветую спорт-терапию. Я вышлю позже нужные документы для всего этого. Ну и элементарные правила в виде правильного питания, прогулки и, — тут Гото сделал четкий акцент, — никаких сигарет, Николай. Гоголь воспринимал всю влившуюся информацию и кивнул с улыбкой. — Все понятно, в таком случае, буду ждать документы на почту, да и время до выписки есть. — Думаю, что это основное, что я могу бы сказать. Николай, настоятельно прошу подойти ответственно. Ментальное здоровье твоего друга важно, позаботься. — Боже, старик, есть еще около трех недель до выписки, — пролепетал Гоголь. — И насчет твоего увольнения я бы хотел поговорить лично. Федор посмотрел на Хизеши, правильно поняв его намеки.