когда встает солнце

— В чем причина твоего ухода, Федор? — вновь. Вновь тот великолепный образ незнакомца в сновидениях. Так сладок и манит к себе. Невозможно оторвать свое внимание от отвернувшейся фигуры с… волосами цвета самых великолепных снежинок во время любимого января? Черты волос все четче, но лицо, оно по-прежнему неясное и невиданное никем в голове Достоевского. Невозможно рассмотреть окружающую среду. Мысли туманятся, все туманится, все, кроме… юноши? Юноши с возникающей фигурой? Именно. Юноша, чьи волосы белее улицы в возлюбленную зиму. Юноша, чей силуэт выделяется среди всего нечеткого. Юноша, чей голос слаще самых обманчивых речей. Юноша, забравший тяжесть серых дней. Юноша, сумевший подать руку в темноте. В темноте, рука, помощь… «— Сладкий Федор, неужто ждешь чьей-то помощи? — Мой маленький Федор, ты не сможешь получить помощь, пока я оказываю ее тебе.» Она не нужна. Юноша, чьи волосы цвета возлюбленной зимы, уходи, не стоит подавать руку в кромешной темноте. Ее не видно. Она сливается с черным, но… осязание. Федор чувствует теплую руку помощи у незнакомца, сидящий рядом со старым дубом и выцветшей скамейкой. Руки поцелованного зимой мальчика, они теплые? Они приятные и нежные, они обхватывают каждую фалангу тонких и не очень красиво бледных пальцев. Они тянут к себе, они дарят ощущения, они шепчут легенды. Легенды о самых очаровательных человеческих чувствах. Солнце приятно впивается в белую палату. Глаза еле размыкаются под тяжестью опухших век, а волосы бестолково валяются на каждом сантиметре худого лица. Слипшиеся губы мельчат под давлением утра, но они улыбаются. Легкая и мягкая улыбка охватывает и преображает все выражение лица. Достоевский никогда не отличался красотой, но красота — вещь субъективная, и в праве ли кто-нибудь называют Федора непривлекательным? Найдется человек, который сумеет назвать непослушные темные волосы чем-то невесомым и совсем неземным красивым. Человек, который назовет вены на лице дорожками жизни Федора. Человек, который осмелится тронуть холодный и прямой нос, сказав, что тот просто чудесен в профиль и анфас. Конечно найдется. Для каждого из нас существует такой человек. И для Федора тоже. — Федор, ты уже проснулся? — знакомый голос вьется за дверью, заставляя пациента сильнее пободрствовать. Достоевский только хрипло простонал и сел на кровать, как бы отвечая другу за дверью. — Отлично. Гоголь вошел и застал сонного Достоевского. Такого нежного и чересчур уж домашнего. Такого, что хочется сесть рядом и расчесать волосы, а руки согреть своими. — Прости, что немного рановато потревожил, — и вправду на часах было рано даже для больниц. Ровно семь утра, но улица никак не выдавала этого. — Вопрос с Агатой не решен. Достоевский еле успел проснуться, но уже слышит о полюбившейся соседке. — Думаю, что я сам сообщу, — Федор чуть откашлялся, чтобы убрать утреннюю хрипоту, но Николай немного засмеялся с нечеткого «Я сам», сопровождающийся кашлем темноволосого. — Мы можем вместе, если хочешь, — предложил Николай. На самом деле он еще давно хотел напрямую поговорить с Агатой или просто узнать ее поближе, как человека, ставшим близким для Федор. Так вот и шанс. Но Достоевский все же отрицательно покачал головой и улыбнулся. Губы, не улыбавшиеся с утра, были немного кривыми в запланированном мягкой подачке для Николая. Тот лишь кинул «Хорошо». — Сегодня уже двадцать шестое, — решил радостно напомнить Гоголь. И вправду. Уже скоро должна быть выписка, а Федор с каждым днем чувствует разрастающийся страх. Страх чего? Того, что он теперь будет жить со своим первым другом. Все-таки Николай уже давно не чужой человек, даже сам Федор решился рассказать причину своего расстройства, хоть и не в мельчайших подробностях. Это многого стоит. — Да, — Федор осмелился поднять голову и улыбнуться в глаза Гоголю, а тот лишь еще радостнее начал лыбиться. — Я скоро позвоню Агате, не волнуйся. — Хорошо, — Николай напоследок помахал своей привычной инфантильной манерой и вышел из палаты. Федор был немного в замешательстве: с одной стороны ему не хотелось возвращаться в кровавую квартиру, но он еще не очень готов жить с другим человеком, но так долго расстаться со своим другом он тоже… не может? Хочется быть рядом с ним, как же все противоречиво, это не свойственно однотонному Федора, скорее Николаю. Но никто Достоевского загонять в рамке дозволенного не станет. * 29.08.2021 Время, когда Федор перестанет ощущать своим домом больницу, а возведет для себя новые стены. Достоевский не был в курсе, что у Николая есть машина, нет, не так, что у Николая вообще есть права. Тот за рулём, как Федор на сцене перед толпой людей, но, признается, Гоголь выглядит отменно за рулем. Это был черный легковой автомобиль. Внутри несло табаком, только под давлением впечатления Федор особо его не чувствовал, да и уже привык во время проведенное с Гоголем. Их план был легок: нужно было заглянуть в старую квартиру Федора и кое-что забрать, по его словам. Сама же квартира будет пустовать, никто и не заедет сюда ни за какие деньги: квартира, от которой несет смертью и гнилью, кто захочет в ней оставаться, даже сам владелец испытывает глубокое отвращение к ней. Досталась она от любимой бабушки Достоевского, которой давно уже нет. Федор уверенно продиктовал адрес и с гордым, на вид, лицом ехал всю дорогу, но ноги начали подкашиваться при виде старого дома: все такой же дряхлый, одно радует, что здесь и проживает Агата, с которой, кстати, тоже нужно повидаться и отблагодарить. — Я сам, — оторвал Федор и буквально выбежал из машины. Николай знал, что с этим местом связаны не самые лучшие воспоминания, но перечить не стал. Набрав нужный код от домофона, Федора выдохнул и вошел в подъезд. Консьержа здесь не было, уж больно был стар дом для таких новинок. Федора направился к лестнице, ведь это была пятиэтажка, а квартира находилась на проклятом третьем этаже. Все это время он щупал в кармане пальто ключи, пока руки запотевали. Встав прямо перед деревянной дверью, он начал аккуратно прислонять ключи к замку. Те положительно щелкнули и дали войти. Вот он — дом. Все такое же, ничего не изменилось. Стоило не быть здесь около четырех месяцев, как сразу отвыкаешь от таких ужасных условий. Запах уже выветрился, ведь перед знаменательным днем Федор открывал форточку, в надежде, что перестанет нести смертью. Он зашагал к своей комнате и начал рыться в попытках забрать ту самую вещь. Порывшись около трех минут, Достоевский наконец нащупал нужную вещь в шкатулке — кольцо. Оно было на вид простым, даже очень хрупким и не ценным по ювелирным расценкам. Но в моральных планах это было почти самое дорогое в памяти Федора. Он спохватился за кольцо и резко сунул его в карман к ключам, дабы не выронить по счастливой и привычной удаче. Перед выходом он несколько раз осмотрел всю квартиру, наверное, мазохист в Достоевском все же жив. Но медлить не стал и быстрым шагом вышел из квартиры, доставая ключи еще не дойдя до входной двери. Федор громко захлопнул дверь и прислонился к ней головой, давая себя немного времени на усвоение информации. С кольцом все в порядке, значит все отлично, верно же. Также он посмотрел на соседнюю дверь Агаты, которой, наверное, сейчас нет. И все же стоит позже Николая вновь привезти его сюда. Он не хотел заставлять своего нового друга ждать и быстро спустился к машине, сел на переднее и посмотрел на ожидающего Гоголя. — Взял? — Да. Николай лишь улыбнулся и завел машину, вспоминая дорогу от дома Достоевского к их новому. К слову, дорога была достаточно долгой — все-таки частный дом находился за городом. Езда заняла около двух часов. За это время Достоевский успел поспать, поесть и послушать очередные байки от Гоголя. Федор боялся, что Николай не следит за дорогой, но тот тщательно его уверял, что стаж езды уже как половина жизни Федора и все в порядке. Тот лишь посмеялся и продолжил свою роль слушателя. Наконец они завернули на дорогу, которая была обделана камнями, никакого асфальта. По бокам виднелись березки, а сверху чистое и ясное небо. Машина невольно тряслась в связи с такими дорогами, заставляя Федора сильнее вжиматься в кресло, пока Гоголь усмехался и говорил, что тот быстро привыкнет. Домов за всю дорогу было не много, но на удивление все достаточно новые и обделены особой работой дизайнеров. Участки у каждого из домов были одинаковы и особо рассмотреть каждый дворик не удавалось, но виднелись куски бассейнов и красивых садов прямо у калиток. Николай улыбнулся и подъехал к очередному дому. Он не был похож на предыдущие: не отличался минимализмом, особой роскошью или же работой профессионального глаза, но был очень домашним. Было видно, что здесь недавно садились деревья, и они даже начали прорастать. Где-то рядом у довольно большого забора была видна некая аллея из цветов, которых Федор еще не знал. Тропа вела прямиком ко входу в дом, а по бокам располагались качели, подвешенные на ветки одного из высоких деревьев на участке. Сам дом был двухэтажный. Большой и белый, прямо как волосы у хозяина. Было небольшое крыльцо, а над ним балкон, который, видимо, выходил прямо из одной комнаты. На веранде было два кресла и стульчик, а на другой стороне послушно стояли очередные растения. Крыша была красная, и, сказать честно, она выглядело просто потрясно контрастно с самим белоснежным домом. Крыша немного покрывала и часть второго этажа, но давала выглянуть двум окнам, украшенные особой резьбой. Все выглядело очень гармонично и подходяще для Николая, в его стиле. Федор был изумлен красотой загородного домика друга, о котором он мало знал. — Пошли, — подозвал Николай, стоявший уже у входа, — тут много места, нам хватит. Достоевский кивнул и подбежал к блондину, дабы уж совсем не потеряться в новом месте. Изнутри дом был просто невероятным: очаровательные цветы были расположены повсюду. Они были все разных оттенков и красот: некоторые просто белые с немного краснеющим центром, а другие и вовсе фиолетовые и, кажется, с черными уголками. Будто и не из этого мира. Чересчур очаровательным и казались Федору картины, которые были очень понятны обычному глазу: красивейшие пейзажи и на всех была изображена вода в любом виде. На одной она была прямиком в стакане рядом с новыми, для глаза Федора, растениями, а на другой и вовсе море. Смотрелось все волшебно и заставляло взор бегать по всему коридору. Рассмотреть Достоевский и успел белую мебель: диван, стоявший уже в гостиной, в которую они прошли позже, стол и даже камин. Гостиная была объединена с кухней, которая выглядела так же великолепно. Такая же белоснежная и с прекрасными цветами у окна, наслаждающимися солнцем. Пройдя дальше была видна лестница, а сбоку этой лестницы были видны комнаты. В одной из них была просто расположена кровать и ничего более. Гоголь не стал заострять внимание на этой комнате и поторопил Федора на второй этаж. И… чудо. Вновь все было таким неземным и красивым: около трех дверей были замечены, а также несколько маленьких тумбочек с цветами. И как только эти цветы не завяли, ведь Гоголь упоминал, что не живет здесь. — Как тебе? — решился прервать восхищения Федора Николай, — выбирай в которую из комнат хочешь. Могу посоветовать вон ту, — он указал на комнату в середине, — там есть выход на балкон и она достаточно просторная для тебя. Федора еще несколько секунд осмотрелся и прошел прямиком в ту комнату. И вправду, она совпадала с описанием Николая: белые шторы летали везде от теплого ветра открытого балкончика, а солнечный свет еле пробивался через куски летающих штор. Кровать была двухместная и стояла слева от входной двери, почти напротив выхода на балкон. Сбоку этой самой кровати красовалась белая тумба со светильником. Федору здесь понравилось, и он послушался друга. — Здесь очень уютно, — подметил Федора, давая знать, что выбрал именно эту. — Ахах, да. Тогда я принесу твои вещи сюда. Можешь пока сам походить по дому. Федора кивнул и смотрел несколько минут на уходящую спину Николая. Все выглядело очень милым, но не… живым? Будто это отель или что-то типа этого. Нет, все и вправду было великолепным, но громко сказывалось и несуществование самого Николая в этих стенах, хоть и все цветы были политы и ухожены. Через минут пять Гоголь наконец поднялся с сумками и занес их в выбранную комнату, подозвав Федора обедать. Они по пути заехали в пиццерию и купили несколько видов. — Прости, но думаю, что ты отравишься, если попробуешь мою стряпню, — серьезно заявил Гоголь, кладя на стол коробку. Достоевский посмеялся. — Все в порядке. Я могу взять готовку на себя, — подметил Федор, уже помогая раскрыть и наложить стол. — Вообще-то Хизеши упоминал тебе много не питаться таким. — Но мы ведь ему не скажем, — игриво и шуточно упомянул Федора, все так же улыбаясь. — Верно, милостивый сударь, а сейчас удосужьтесь сесть и наконец приняться за трапезу, — Гоголь наконец вытер руки об тряпку и сел напротив Федора, — если тебе что-нибудь понадобится, то обязательно скажи. — Хорошо, — согласился Достоевский, — Николай, спасибо. Гоголь отвлекся от куска пиццы и улыбнулся. — Это тебе спасибо, что составишь мне компанию в этом доме, — Николай был достаточно голоден и совмещал речь с едой. — Я здесь редко бываю, а за домом следит моя знакомая. Не люблю здесь бывать один. Теперь-то и разъяснился такой ухоженный вид цветов. — Тут много красивых цветов, — сказал Федор. — Гордость, очень люблю цветы. — Правда? Не совсем похоже на тебя. — Да! Вон те, — он указал на цветы, стоящие прямо у окна кухни, — это моя гордость. Кислица треугольная, — они и вправду выглядели замечательно. Лепестки напоминали усевшихся бабочек. — Очаровательные. — Ночью они складываются и совсем с не отличить от бабочек. На солнечном освещении ведут себя по-другому. По всему дому стоят еще несколько разновидностей кислиц, — радостно заявил Гоголь. Похоже он на самом деле так заинтересован в цветах. Выглядит те волшебно, особенно в сочетании с таким Николаем. — Буду рад их рассмотреть. — Мы можем и свои посадить, — внезапно предложил блондин, — у меня есть несколько семян. — Было бы отлично, — идея и вправду была интересной. Будет напоминать самого Федора. Гоголь повернул голову и сделал задумчивое лицо, рассматривая Достоевского. — Ты напоминаешь мне стрептокарпус, — такое непонятное название казалось и впрямь оскорблением для Федора, — мы можем посадить его. — Чем я его напоминаю? — Есть вид стрептокарпус Вендланда. Растет один, но очень большой, около девяноста сантиметров. После цветения он погибает. Федора слушал очень внимательно. — Занятно. Оставшийся день был проведен с рассказами о различных цветах, стоящих в доме у Гоголя. Достоевского действительно интересовала эта вещь, поэтому он был весь увлечен и лег спать с мыслью, что завтра они посадят свой цветок.