когда встает солнце

— Вновь ты, — снова та фигура из сна. Он до сих пор сидит на скамейке лицом в закат. Волосы, уже плотно засевшие в памяти, приятно летали повсюду. Кажется, даже по земле, но они продолжали оставаться все такими же чистыми. Даже сейчас, спустя так много времени с первого раза того, как Федор видит эту фигуру, не стало видно одежды образа. Но определенно ясно, что это парень с длинными светлыми волосами и мягким голосом, прямо как… как кто? Мозг не способен уловить образ и понять кого напоминает. Но находиться с этим парнем определенно в положительное настроение для Достоевского. Да, они не всегда согласны друг с другом, но почему-то он становится родным и близким, хотя не видно лица. В этих снах Федор не может сказать ни слова. Только в видениях в последствии от наркотиков он мог сказать что-либо, но во снах — нет. Непонятно почему так происходит, но ощущения схожи, будто Достоевский вновь вколол в себя дозу дряни и наслаждается на старой кухне, только вот после этих снов Федор не отходит, как от наркоты: нет той боли в теле и мерзости. Хотя, про последнее сказать тяжело, ведь пациент чувствует себя мерзким всегда. Абсолютно всегда. Глаза приоткрылись. Утро в этом месте было в новинку для Достоевского: нет тех бьющихся лучей, а только теплый ветер просачивается сквозь шторы, накрывая и укутывая пальцы ног. Федор прошлой ночью очень быстро заснул, обняв крепко подушку. В последний раз с Гоголем он виделся прямо перед сном. Тот убедился, что в комнате благоприятные условия для сна еще не совсем здорового Федора. Сейчас тихо, а часы уже пробили одиннадцать дня. Да, наверное, это один из самых сладких снов. Возможно, сейчас Николай находится у себя, ведь уезжать не совсем выгодно для времени, да и он не предупреждал о каких-либо делах, ждущих его в этот день. Но все же, лучше найти его и хотя бы пожелать доброго утра. По утрам Федору никогда не нравилось тянуться, бодрствовать, делать зарядку. К чему утренние напряги, когда кости уже вот-вот и без этого готовы поломаться. Впрочем, Достоевский не любил никакие физические активности, а тут уже что-то говорят про такие же, только утренние. Ванная была светлая и полностью удовлетворяла глаз Федора. Если тот вспомнит свою, сразу же бросало в дрожь от плохих воспоминаний. Спасало только то, что сейчас он не один в той квартире. Зеркало немного пугало, ведь в нем Достоевский мог разглядеть зеленое под люминесцентными лампами лицо, немного спавшие мешки, сухие губы, опухшие веки и опущенные брови, но особенность в этой фигуре замечал каждый — острота черт лица. Скулы, подбородок, нос. Прямые и до безумства грубые, даже неподходящие для самого Федора. Можно пальцами часами водить по каждому сантиметру, подставляя линейку и вымерять эти девяносто градусов. Он редко вот так рассматривал себя. Да и редко, когда бы Федор волновался за свой внешний вид. Как минимум последние пять лет. Лишь в каких-то случаях можно было зависнуть над зеркалом, и сейчас такой момент. Занимаясь углубленным изучением своего лица Достоевский не заметил Гоголя, стоявшего у двери и выстроивший задумчивый вид. — Я тоже хочу поводить по твоему лицу, — предложил Гоголь, продолжая держать руку у подбородка. Достоевский чуть дрогнул и опустил голову, чтобы усмехнуться. — Самолюбованием занимаешься и без меня, я все понял, друг мой любезный. Николай прошелся прямо к Достоевскому и так же начал рассматривать лицо. — Оно проветрено, может я могу дать тебе крем? Ни к чему такой великолепной физиономии ходить с засушенным лицом. — Все в порядке. Мне это не мешает, — отказался Федор. — Да ладно тебе, — прошелся пальцами по плечам Достоевского, — пойдем к завтраку. Тот лишь кивнул и сразу же пошел хвостом за блондином. Николай напевал что-то себе под нос, готовя яичницу. Разложил по белым тарелочками с помидорами и зеленью. Выглядело презентабельно и аппетитно. За счет своей реабилитации Достоевский все же закончил пропускать завтраки и начал вдоволь наедаться. Гоголь поставил завтрак перед Федором и рядом чай. — Сладкий? — решил спросить Достоевский, ведь упустил, как блондин шаманил за чаем. — Да, любимый? Повисла тишина, но вырвавшийся смех Гоголя сквозь губы не дал ее долго продолжаться. Губы Достоевского так же невольно согнулись под напором глупости друга. Смех Гоголя всегда удивительный, и Федор замечал это. Такой высокий и с хрипотцой, но эта самая хрипотца добавляет такой невероятной искренности, оптимизма. Смех этот мог продолжаться долгими минутами в попытках забыть то, что так рассмешило. И это тоже казалось удивительным для Достоевского. Тот зачастую прекращал смеяться, но продолжал наблюдать за не успокоившимся другом. Он продолжал заливаться, заставляя Достоевского снова улыбнуться. Невероятное влияние смеха других людей на обделенных эмоциями. — Несладкий, я знаю, что ты лютая зануда со своими тараканами, — Гоголь вдоволь знал то, как пьет чай Федор. Какой-то культ. Когда он только приехал в наркологию такого не было замечено, но позже становилось все чаще. Всегда он пропускал куски воздуха между чаем, наслаждаясь одновременно и воздухом и чаем, причем чай обязательно должен быть несладким, не слишком переваренным, чаще всего зеленый и лучше, что бы этот чай был не ароматизированный и не в пакетиках. Конечно, такую информацию о чаерасхлебывании Гоголь получил не сразу, но каждый раз по кусочку информации любимого занятия у Федора он вытаскивал. — Спасибо. Во время приема пищи Федор был более разговорчив. Мог рассказать что-то или всячески упоминать другие варианты решения проблем в тех самых историях блондина. Это очень нравилось Гоголю. Федора, кажется, только раскрывает себя Николаю: смеется, сам шутит, поддерживает диалог. Это большие шаги к социализации, но ведь на своем первом друге не останавливается весь социум. — Почему я так устал кушать, — спохватившись за живот упомянул Гоголь, — оставь там посуду, я вымою. — Я могу сам, — сказал Достоевский. — А ну-ка, я никогда не видел твой быт, Федор, не покажешь? — Николай привстал и направился прямо к раковине. Нет, он не был каким-то уже чересчур скептиком или же чистоплюем, просто действительно интересно. Достоевский никогда не был бытовым инвалидом и всегда занимался домом сам. Прибирал за взрослыми, даже слишком часто, нежели нужно было. Казалось, эти самые взрослые те еще свиньи, сбрасывать всю работу на двенадцатилетнего ребенка, но он не жаловался. — Хвалю, — Гоголь шуточно погладил Достоевского, — давай полежим. Может что-то посмотреть. Федор выстроил невозмутимость и согласился. Телевизор был подключен к интернету и все было в свободном доступе. На огромной плазме было легко просматривать что-либо, поэтому это очень расслабляло. — Итак, что предпочтешь? — Гоголь начал устраиваться на диване с подушками, захватывая их в объятия и кидая ими в Федора, чтобы тот повторял за ним. — Давай ты выберешь. — Хм… — Николай действительно задумался. — А что ты смотрел? — Я не увлекаюсь киномиром, поэтому даже особо ничего такого. — Может мультфильм какой-то, ты все-таки еще ребенок, — Гоголь редко, но метко стебался в такие моменты над Достоевским. Федору было все равно, иногда даже забавнее, чем должно было быть. — Ну, Федор, не дело это. Давай вот общаться. — Давай. — Хизеши говорил что-то о когнитивках твоих, ну-ка, давай. Достоевский не понял, что именно хочет блондин. — А что именно? — Твоя терапия, — напомнил Гоголь, — ты понимаешь, что вечно бежать от этого не получится. Федор сделал глубокий вдох. — Да. Это было в двенадцать лет, в шестом классе, — голос начал дрожать. Он еще не привык вот так рассказывать. Гото был доверительным лицом в таком виде, ведь это врачебная тайна, а Гоголь сейчас уже не на работе, — в школе была введена форма для юнош. Это были шорты и… — Федор делал паузу для воспоминаний, ведь редко обдумывал свои травмы глубоко, — и белые рубашки с специальными галстуками — но все же у него всегда получалось вспомнить даже самые мелкие детали. Эту огромную стену пленки от травмы сломал Хизеши. Достоевский всегда при рассказе своей ситуации опускал лицо от стыда. Сколько бы не не объяснял его психотерапевт, что это не его вина и то, что он не был застрахован от этого, Достоевский продолжал чувствовать себя мерзким от этих мыслей, — ребята постарше… они, — голос знатно подрагивал. Федор замолчал, а Гоголь прекратил так внимательно наблюдать за ним и взял инициативу на себя. — Эй, Федор, — он взял холодные руки Достоевского и прижал к себе, — посмотри на меня, слышишь, Феденька, — Гоголь начал греть руки своим дыханием, гладя их, смеясь. Достоевский начал аккуратно поднимать взгляд из-под густых черных волос, — я поражаюсь твоей силе, Федь, знаешь? Сквозь черные пряди начали виднеться такие прекрасные для взора глаза Федора. Они были зеркальными из-за подступивших слез. Плечи непроизвольно сжались. Гоголь не отпускал руки, всячески переплетал со своими, рассматривал каждый заусенчик, гладил, ласкал. Гоголь великолепно знал, как вести себя с такими людьми. К ним нужно отношение, будто дети, ведь их сломили в детстве, и они совершенно не успели выйти из того времени. Нужно разговаривать аккуратно, тихо, гладко, уверенно, подбадривая, представляя перед собой брошенного ребенка, стоявший весь грязный, мокрый, замерзший. Таких людей нужно понимать. Таким людям нужно объяснять. Таких людей нужно любить. На парах Гоголь давно словил фишку поведения людей на биологическом уровне. При ПТСР почти всегда активно миндалевидное тело, а его роль заключена в моментальном реагировании на внешние раздражители, будь они направлены на личность в физическом или же психологическом плане. Эта зона сейчас у Федора особо возбуждена. Внешним фактором раздражителя выявился собственно просьба и давления терапии о рассказе своей травмы для проработки ее же самой. Честно, Гоголь не любил прямую связь поведения человека от всяких тел и отдельных зонах человека в организме, но что уж поделать, благодаря им можно легко выявить потребность в данный момент. Нет, безусловно тут огромная роль играет медицинское образование Гоголя, но он параллельно действительно сочувствует и желает помочь Федору. Будь на месте Достоевского кто-либо другой, Гоголь поступил так же объективно, но в субъективном понятии воспринимал бы это иначе. Чувства смешанные, но стоит с ними разобраться позже, а сейчас направить все свои знания с пар основ реабилитации. Федор все так же реагировал на свои флешбеки, и это мало радовало Гоголя. Тот был наслышан об успехах от Хизеши и Мори, но все такая же реакция на травмирующее событие не давало обратного ответа. — Давай вместе, — предложил блондин, — постарайся вспомнить какая именно была форма. Может что-то особенное? Темноволосый перехватил свое дрожащее дыхание и все же пересилил поступающую истерику. — Белая рубашка с небольшим воротником с необычными кружевами. У горла было пришито несколько пуговиц, а рукава обрамляли достаточно крупные черные ленты, мы их завязывали сами, отдельно. Галстук был не очень длинный, не доходил до шорт, облегающих с самой талии, — он говорил все это почти на одном выдохе без пауз, будто читает, — а шорты эти были синеватыми, доставали до колен, еле прикрывая их. На ногах длинные носки и специальные туфли, выданные школой. — Звучит красиво, — мявший руки блондин был и вправду заинтересован в таком виде формы. Достоевский бросил взгляд и кивнул. — Старшие дети… они тоже носили эту форму? — Нет, эта форма для младших и средних классов, старшие ходили в обычных брюках. — Хорошо, я понял. Сможешь рассказать, как именно они доставали тебя? Федор сделал глубокий вдох, поднял голову и кивнул. — Они часто заводили в туалет, в отдельную кабинку. Она была достаточно большая для нескольких людей в ней, — Гоголь начал напрягаться. — Началось все с обычных выкриков в мою сторону, что… мои ноги, ребята говорили, что они… очень красивые, — каждая фраза давалась очень тяжело, — но все переросло в то, что почти каждый день они заводили в кабинку дотрагивались меня и не только. — Покажешь где они тебя трогали? — Николай ни на секунду не переставал держать руки темноволосого, изредка массируя их. — Да. Достоевский начал обходить взглядом свое тело. Сначала он указал на колени, позже на щиколотки, а затем уже начал дотрагиваться до ляжек, поднимаясь с каждой секундой выше. Темноволосый еле дотрагивался до этих мест, водил по воздуху, а когда уже дошел почти до паха начал замедляться. Руки заметно дрожали, выдавая чувства. Гоголь остановил руки и просто кивнул. — Они били тебя? — все так же расспрашивал блондин. — Грозились этим, но могли сильно смять щиколотки, — Федор был всегда высоким, но худощавым с тонкой кожей, поэтому каждое сильное касание оставляло за собой синяк и таких синяков было всегда много, — и они… Он поднял голову прямо к потолку и громко вздохнул. — Они раздевали меня, — кажется, сейчас уже становится легче рассказывать об этом. — Откровенно касались моего паха и вводили пальцы. Гоголь ужасался с каждым словом. Казалось, что у него выработался цинизм, но сейчас он уже сомневался в этом. Они оба замолчали. Достоевскому еще много чего можно было добавить, рассказать подробнее о каждом касании, но Николай просто схватил его за плечи. — Я не думал, что такое происходило с тобой, — он вспомнил о разговоре на том балконе больницы, понимая реакцию Федора, — сколько им было? Почему-то сейчас Достоевский стал очень уверенным в высказываниях, не боясь вывалить все отвратительные вещи, происходившие с ним. — Около шестнадцати или семнадцати лет. — Как много их было? — Трое. — Они останавливались только на проникновении пальцами, ничего больше не было? — Гоголь был уже не так мягок, стараясь понять полностью состояние и взгляд на ситуацию со стороны темноволосого. — Да, — голос был в тысячу раз увереннее и даже чуть незаинтересованным, однотонным, безразличным. — Твоя реакция полностью оправдана. Эти выродки творили не самые приятные вещи для твоей детской психики. Это ненормальная ситуация и твой мозг должен был защищаться. Просто запомни то, что ты ни в чем не виноват, ты их не провоцировал, ты не застрахован от таких людей, ты в первую очередь был ребенком, — Николай улыбнулся, давая знать, что не считает Федор таким, каким себя считает он сам себя. — Ты прекрасен, Федор, и ты огромная умница, что борешься с этим. Темноволосый улыбнулся, осознавая, что он действительно уже не так сильно дрожал, рассказывая такие откровенные подробности.