Ты мне врешь, ты мне снова нагло врешь

      Филипп не был эмоциональным. Не делал глупых импульсивных поступков, кардинально меняя свою жизнь в одну ночь. Жизнь отучила его от этого. Выпорола спину разрезающими кожу розгами, таскала после прихода за волосы по всей квартире, ударяя о стены и косяки, отучила, заставив жить от родителей отдельно, заставив побыть во многих компаниях, и изо всех уйдя одиноким.       Хочется разодрать самого себя за слабости. За детскую наивность, которую следовало перерасти лет эдак пять назад. Хочется по каждому шраму, нанесенному заботливой и бережливой его жизнью, пройтись во второй раз, углубляя лезвие, меняя угол проникновения металлического куска, чтобы до подкожных мышц, что так и не смогли дать отпора, когда Фила избивали; до слишком чувствительных в драках сгибах; до сердца. До сердца, что никогда бы не сумело стать таким твердым, чтобы выстоять каждый удар. До сердца, что впустило Антона под кожу без особых раздумий, что распространило его быстрыми сокращениями по всему телу, наполнив каждую каплю крови. Добраться до него короткими ногтями и продрать, изодрав в мелкие полоски. Глупый, глупый и бесполезный орган, напитывающий болью изнутри, которой Белову и снаружи с головой хватало.       Его съемная квартира снова залита рыжими красками заката, словно вся затоплена кровью огромной звезды Солнца. Словно снова заполнена никем и всеми одновременно — всеми теми, в ком Фил не нашел единомышленника или друга. Тех, кого приводил и уводил на следующее утро в неадекватном состоянии, потому что у Филиппа всегда была доза, всегда было припрятано пару пакетиков с дурью для «друзей». Для друзей, что никогда не знали о том, что квартира съемная, что Фил стоял на учете и что скучал по Антону.       Правда, последнего не знал в общем-то никто. Потому что это рассказать было некому, даже не прикидывая варианты ответов, что он мог получить. Ему бы пробили голову, убили бы прямо в этой комнате, на этой самой кровати бы забили.       Ковалев приходит наваждением, полуночным бредом от так и не проглоченных таблеток. Приходит без предупреждающих смс и садится рядом на кровати, звеня бутылками в пакете «Пятерочки» — классика. Ебучая классика, что теперь преследует Фила и бессознательно. Антон смотрит осуждающе, откидывает разноцветные круглые наркотики с кофейного столика у разложенной кровати.       А Фил даже не знает, зачем видит его. Зачем представляет, как тот снова возьмет его грубо и, возможно, даже с намеками на что-то большее и серьезное. Зачем снова и снова представляет его. У Ковалева есть Ника, а у Филиппа — Лена. Что еще ему нужно? Что еще нужно им?       Блуждающие, потерянные руки, так и не нашедшие себе нигде места? Глаза, испугавшиеся искр в чужих зрачках, спрятанные за закрывшими их ладонями? Филлип знает, что за каждым таким жестом было что-то другое. Было что-то, тщательно скрытое и донельзя эмоциональное. Донельзя искреннее. И до этого всего хотелось докопаться, дорыться, используя все подручные средства — секс в том числе. Хотелось спросить, почему именно он, почему именно Фил.       Так и вышло, что Антон Вадимович Ковалев — отчаявшийся гомосексуалист.       Фил грустно улыбается со своих мыслей. Ну и ерунда вместо дельного итога.

—

      Сегодня переживания Белова явно не одиноки, и даже могли бы переплестись с Антоновыми при хорошем раскладе. Но все, что происходит в последнее время между ними — самый плохой расклад, словно назло им судьба разводит их и сталкивает лбами: когда Фила ловят с закладками или при очередном гениальном плане по спасению согруппников, и Антон приезжает весь нахмурившийся и злой. Привычная картина в их отделении, и несколькими бутылками коньяка уже не отделаешься. Простым сексом тоже, ведь Антон недоволен.       Нет, разумеется, Филипп не впустил бы его, если бы он не был уверен в его адекватности и разумности. Если бы сам не хотел. Не хотел переключиться на что-то другое: например, физическая боль вместо моральной, что подобно ржавчине разъедала изнутри.       — Почему нельзя хотя бы пару дней дать мне отдыха от нашего участкового? — Антон сзади тяжело вздыхает, садясь на краю кровати, — Почему нельзя просто быть нормальным подростком, Фил? — и слов он сегодня точно не выбирает.       — Ты там не только из-за меня бываешь.       — Даже не думай оправдываться, блять. На мои колени. Живо.       Он цедит слова, словно продавливает каждый звук через сито — с сильным нажимом.       И Филипп под таким нажимом ему противиться не может, даже не думает о продолжении разговора, он явно окончен. Оно к лучшему, потому что наговорить Белов может всякого.       Филипп неуверенно ложится животом на колени Ковалева, едва доставая руками до пола, упираясь в него ладонями. И тихо ахает от неожиданности, когда на прикрытую растянутой домашней футболкой задницу ложится кожаный… ремень? Обернуться возможности нет, да и это мало что бы дало, разве что еще больше разозлило Антона. Холодное кожаное изделие касается чувствительной кожи, и Филу рефлекторно хочется прогнуться в пояснице, приподнимая зад больше. Но он лишь опускает голову вниз и почти стыдливо корит себя за происходящее.       Вообще этому человеку можно было удивляться бесконечно много — после стольких взятых на себя обязанностей по центру, вечером, в сексе он еще находил в себе силы брать всю инициативу. Казалось бы, попроси забрать весь контроль, которым обладаешь в течение дня, но нет — это точно не про принципиального и упрямого Ковалева. Словно он стал бы заниматься чем-то таким, что проделывал с Филом. Нет, конечно же нет. Он скорее из тех, в чьих глазах пляшут бессердечные черти, не знакомые с жалостью, когда их допускаешь к власти: они берут все без малейшего остатка, загребают в свои когтистые лапы все возможное и хотят добавки. Фил даст им, что они хотят. И поэтому Антон сегодня здесь — не с очаровательной Вероникой или агентшей, а со своим подопечным, Беловым. Одним словом — с тем, кто точно не попросит остановиться.       «Сели бы вы в машину без тормозов?» и Филипп ставит рядом с «да», в квадрате, галку.       Ягодицы жжет, и он пытается ухватиться руками за колени Ковалева от крупной дрожи, но все тщетно и безрезультатно — руки дрожат ничуть не меньше. Все тело пребывает в непонятном состоянии, Филу то ли холодно от почти полностью оголенного тела, то ли ужасно жарко от хлестких ударов. Он не сбивается со счета — и не начинал. Просто стонет во весь голос, пока шлепки попадают по всей заднице, не стесняясь своей частоты. Кажется, что Ковалев бьет наотмашь, от того, насколько это больно и быстро. Но это желанно. Эта боль не заставляет напрячься, а расслабляет, вынуждая отдаться надежным рукам, фиксирующим ноги в коленях, чтобы подросток ненароком не упал. Эта боль говорит «тебе нужно принять меня и вобрать, а не пытаться избежать», и Фил вдыхает глубже.       Пальцы успокаивающе проходятся по спине, но их прикосновения почему-то только волнуют, и Фил выгибается, как кошка, невольно убирая задницу из-под заслуженных шлепков.       — Что это такое? — недобро похлопывает ладонью по пояснице Антон.       — Прости.       — Ого, ты умеешь и такие слова говорить, кроме мата.       Усмехается Ковалев, а Филу только дурнее от него:       — Растягивал себя сегодня? — сменив шлепки на поглаживания по заду, спрашивает Антон.       Филипп в ответ мычит что-то нечленораздельное, но явно положительное, судя по кивку головы, и Антон задумчиво хмыкает.       — Думал обо мне?       В ответ — тишина, которую он терпеть не намерен, и звонко ударяет по ягодицам.       — Да, — проскуливает Фил.       Он не знает, сменит ли это гнев на милость, но отвечает хотя бы честно.       — Я тоже думал о тебе, знаешь. Когда получил сообщение от соц. работника, что ты не явился на назначенные тебе исправительные работы. Думал, какая же ты сука, Фил.       Не сменит.       Но Ковалев откладывает предположительно ремень на диван и помогает Филу подняться. Молча смотрит на него некоторое время и коротко заключает:       — Раз ты растянут, иди в спальню.       И это единственный момент, когда Белов может быть с ним так рядом. Единственный момент, когда боль на ягодицах притупляется, оставаясь лишь отголосками жжения. Он все так же без слов проходит в комнату и присаживается на кровати — вся боль снова внутри, и она снова кажется хуже внешней.       Он нужен Антону только для удовлетворения нереализованной злости? Только для секса? Тогда почему, черт возьми, он так нужен Филиппу?       Антон связывает его. Привязывает руки по обе стороны изголовья, и ноги подцепляет черной веревкой к ножкам кровати — явно отработанная схема. В такой позе Фил ощущает себя наиболее уязвимым для любого воздействия: каждый сантиметр его тела открыт и не защищен. Но он смиренно молчит, следя одним взглядом за движениями Ковалева, пока он что-то выуживает с полки гардеробного шкафа. Минута, и на кровати лежат девайсы самых разных назначений. Среди них Фил взглядом выцепляет зажимы с металлическими шариками на концах… Бубенчики? Филипп едва ли непонимающе хмурится, понимая, к чему идет эта вечерняя история. Он очевидно слишком утомил Антона своими выходками и оправданиями.       Конкретно с зажимами и возникают проблемы, ведь, как и подобает Антону, которому приходится копить в себе идеи для их вечеров, предложения у него неискушенные. Ковалев сразу снимает ограничитель и показательно трясет маленькой конструкцией, что издает характерный звон при движении колокольчика внутри. Правило проще простого — «минимум звуков».       — Вдыхать необязательно, лучше просто закрой глаза, — спокойно, как убеждают врачи перед болезненными процедурами, поясняет Антон, но Фил не может ему верить в конкретный момент. Он знает, что будет, как минимум, неприятно.       Филипп вдыхает так глубоко, как может, но резкая тупая боль все равно крепко фиксируется мозгом, и он со всей силы откидывает голову на подушки сзади, зажмуриваясь до реальных звезд под веками. Хочется отдышаться. Хочется отдышаться быстро и глубоко, хочется оттянуть до предела итак натянутые веревки руками и взвыть. Он выгибается в спине до боли в лопатках и почти срывается на болезненный стон, но Антон решает прикрепить зажим иначе.       — Фил, — произносит Антон тихо. Словно говорит это провинившемуся питомцу, что ничего, кроме собственной клички, не знает.       Ковалев проводит рукой по его торсу, проходясь самыми кончиками пальцев по чувствительным соскам.       Какой же абсурд — кажется Филиппу — парень с такими чувствительными сосками. Это звучит бредово, и он бы никогда не решился узнать о себе такую подробность, заткнул бы ее подальше, продолжив вдалбливать очередную девушку под собой в матрац, продолжил бы быть обычным пацаном с района. Но Антон вскрыл это в нем сразу, как будто заранее знал и чувствовал.       Так и вышло, что Фил — отчаявшийся гомосексуалист, у которого с девушкой бы никогда так не получилось.       Но он все же прицепляет зажим менее болезненно, и Филипп принимает это значительно спокойнее. Но теперь это едва ли ощущается, и становится уже не так интересно. Фил ведь хотел, чтобы было больно, но, кроме жгущей боли на ягодицах?..       — Верни, как было… Пожалуйста…       Ковалев заинтересованно выгибает брови:       — Пожалуйста… Сэр…       Это не обговаривалось. Ни в каком чертовом разговоре, но Антона ведет.       — Хочешь больнее?       — Д-да.       Признается сквозь закрывающую доступ к здравым мыслям пелену.       Антон цепляет второй едва ли скрывая ухмылку:       — Точно хочешь?       Филиппу почти смешно — теперь он уточняет и играет «хорошего папочку».       — Да, — уже увереннее.       Антон берется за оба зажима и выворачивает их. Выкручивает в вертикальное из горизонтального положение и видит результат. Почти слышит его — плохо приглушенный вскрик. Теперь весь фокус — на двух точках, от которых по мелким ветвистым путям отходит боль на всю грудную клетку. Все внимание на не том, что скрывается в ней, не на том, что находится за ребрами и глубже — все на поверхности и очевидно, все донельзя просто, и Филиппу хочется отдаться полностью этой легкой боли.       И отпускает в раз. Довольствуется тяжело дышащим под ним Филом и перемещается ниже.       Подросток весь мелко подрагивает, но мелкие колокольчики у зажимов не подрагивают, предательски издавая звуки. Хотя бы эта просьба Ковалева сегодня останется исполненной и услышанной Филом.       Антон проводит несколько раз по собственному члену, распределяя по нему выдавленную на пальцы смазку. Филипп даже не сжимается, чувствуя подставленную к промежности головку члена, только расслабляется, прикрывая глаза. Удивительно, что Антон разнежничался под конец. Но, наверное, Фила это устраивает.       Устраивает, когда он входит в него плавно и почти мягко. Когда придерживает за талию, несильно сжимая на ней свои пальцы и проводит от одних ребер до шеи почти что невесомые линии. Устраивает, когда все, что он может ему дать — не только боль и резкие слова, но и аккуратность. Она ему не присуща, и от того такие моменты кажутся еще более сумасшедшими. Он такой только с ним — что за розовые сопливые мечты? Но Филипп предпочел бы поселиться в них. Хотя бы на некоторое время. Хотя бы на весь остаток жизни.       — Хочешь кончить?       В этом вопросе кроется подвох, и Фил чувствует его нутром, неосознанно подкожно.       — Хочу.       Ковалев смотрит прищурившись. Видно, что ему чего-то не хватает. И Фил знает, чего:       — Хочу, сэр.       Глубокий выдох сверху, и чужие пальцы ложатся на подрагивающий от возбуждения член, выбивая из Фила едва ли слышный стон, говорящий «наконец». И он срывается на резкий ритм, заставляя зажимы звенеть, превращая всю комнату в сплошной шум — от неконтролируемых стонов Фила, что он пытается скрыть и приглушить, но выходит откровенно отвратительно, потому что Ковалев идет all-in. Потому что нарушает собственное правило и плюет на всю скопившуюся и налипшую усталость, позволяет себе вбиваться в Фила с такой скоростью, с какой хочется его взять, чтобы все внутри утихло, найдя себе выход. Антон надрачивает Белову почти до боли на чувствительной кожи из-за недостатка смазки на его пальцах, но все равно — любые неприятные ощущения перекрывает наслаждение. Наслаждение исходит из каждого миллиметра тела: внутри и снаружи; оно исходит от порой выходящего из промежности члена Антона, что тут же входит до конца, вбиваясь до яиц, наслаждение пронизывает всю головку, что Ковалев едва ли стимулирует, уделяя внимание скорее общему процессу. Он знает, что Филу много не надо, чтобы кончить, и если он сделает это первым, Антону придется продолжить растрахивать его, чтобы кончить самому, а это едва ли приятно.       Теплая, вязкая жидкость заполняет нутро, остается белыми каплями на самом входе у ануса, стекающими до бедер и вниз по постельному, а сперма Фила оказывается плотно зажата в ладони Ковалева, что помогает им кончить почти одновременно.       Сил не остается ни на что, кроме того, чтобы на пошатывающихся ногах дойти до ванной комнаты и встать под холодную воду, что смоет соленый пот с губ и смазку с промежности. Что смоет весь вечер, оставляя в памяти только бесконечные вопросы.