Ты мне врешь, ты мне снова нагло врешь

      Мы все движимы чувствами. Злостью или любовью, дружелюбием либо же ревностью. Это все равно об одном — о страхе, о том, противоположность чего мы боимся. Будь то обратная сторона дружбы, одиночество, в котором некоторые сходят с ума и изнывают от нехватки общения, или ревность, от которой если отказаться, то доверять. Страх — единственное, что первоначально толкает нас на поступки и слепо ведет нас.       Филипп боится. Боится проживать завтрашний день и всего, что он может принести. Страх определяет всю его жизнь и кажется, что по-другому быть уже не может. Что жизнь не наладится и не вернется в прежнее русло, словно кто-то наступил в нее ботинком, и все расплескалось мелкими каплями без шанса на восстановление. Есть ли у него вообще шанс вернуться к обычной жизни, если все, что он делает, кажется неправильным, и последствия это только доказывают.       Он пришел в их «Б» класс новеньким. Попал и сразу в стычку — желание быть главным и Лена. Что тогда было основополагающим? Что сейчас стало важнее? Пройдя столько различных этапов отношений с Леной, о названиях которых Фил и не догадывается, к чему это привело его теперь? К Кристине, связь с которой обусловлена по большей части желанием заставить Фокину ревновать? К наркотикам, чтобы ее заслужить? К этой глупой беспочвенной любви и все. Филипп ставит точку, окончательно откидывая запутавшийся клубок своей жизни.       В одном они с Ковалевым похожи — с девушками не везет, словно прокляли. Вероника строит из себя то недотрогу, то стервозную сучку. Антон может считывать каждый невербальный сигнал, но толку от этого нет — у них ничего не получается.       — Еще этот тупой Игнат, — заливая рвущиеся слова, говорит Антон, — Бля, ты прикинь, Игнат его зовут.       Фил многозначительно кивает ему. В нем самом почти нет алкоголя, только для вида поддержал Ковалева, но спирт в глотку не лезет. Из него лезут только тупые речи о том, как все сложно. В его жизни все сложно, кажется, с самого детства, но он все никак не привыкнет к непрекращающейся жести, количество которой прямо пропорционально растет с возрастом подростка.       — Я ей предложение делал.       На пол со звоном падает бутылка виски и докатывается до стола, ударяясь об его ножку.       — А она че?       Антон выуживает из-под подушек на диване пачку сигарет:       — А у них с Игнатом медовый месяц будет, — закуривает.       Это первый раз, когда Антон сам позвал к себе. Первый раз, когда настойчиво написывал, словно школьница старшекласснику.       Фил ему на это хмыкает.       — Дерьмово. Не везет в любви — повезет в футболе. В твоем случае, конечно, скорее в алкоголизме, но…       Подросток отхватывает несильный удар в плечо от Ковалева, недовольно поглядывающего на него, но лишь нерадостно усмехается. Это подходит и к нему самому, сколько бы он ни отрицал этого.       Антон откидывается на подушки на диване, раскидывая руки в стороны. Все время думать, что жизнь тебя чему-то, да научила, а потом понять, что все, что ты знаешь, не подходит. Что мышление не вписывается в рамки нормального, а каждый шаг оказывается осужден и поставлен под сомнение. Вот бы стать другим человеком.       — Зачем ты написал?       Тихо, не тревожа воздуха, спрашивает Филипп. Он действительно не понимает — Антон выглядит просто убитым и рассказывать о чем-либо не настроен. Ковалев пожимает плечами. Хотя скорее ведет от неприятного вопроса.       — Почему ты не пьешь?       — Бросил.       — Чего? — хмурится Антон, — Что-то случилось?       — А ты что, моя мама?       И Антону нечему учить Белова — он нихера не знает и ни в чем не уверен. Даже в их ролях на поле, в своей привычной стезе все шатается и норовит обрушиться под очередным шагом.       — Ну и пожалуйста-       — Ты не ответил, — почти перебивает Фил.       Но преподаватель и не ответит. Ковалев молча завалит сидящего рядом Фила на лопатки и разложит прямо на узком диване, быстро припадая еще влажными от остатков алкоголя губами к соскам. Мягко проведет по ним языком, оставит мокрый след между ними, поперек грудной клетки, и играючи дотронется зубами — совсем легко, не причиняя дискомфорта. Фил под ним шумно выдохнет, прикрывая глаза. Кажется, что машина, в которой он едет по своему жизненному пути, летит в обрыв, а он лишь крепче вцепляется в руль, глубже усаживаясь в сиденье.       Крупная дрожь пробивает все тело: то ли от неожиданного холода в квартире-студии Ковалева, то ли от внутреннего состояния. Словно разрывает.       Где он сейчас? Зачем он тут?       Вместо того, чтобы быть с Леной или Кристиной, вместо того, чтобы быть с ребятами на какой-нибудь тусовке, он лежит под Антоном, слабо постанывая и пытаясь уйти от щекочущих прикосновений. Такие истории лежат сценарием на столах у режиссеров каких-нибудь подростковых сериалов, а таких персонажей, как они с Ковалевым, даже не существует.       Мягкий, но напористый язык спустится ровной линией до паха и начнет рисовать там незамысловатые фигуры, обводя каждый сантиметр напряженных под кожей мышц.              Филипп под Антоном — непознанный объект. Секс по дружбе? Они не друзья. Любовники? Это лишняя морока для обоих. Так и получается, что их существовать в таком виде и не должно было. Что это сбой системы, ошибка жизни или любая другая трудно объяснимая причина из рода фантастики — что угодно, но точно без рационального понимания. Филипп даже не чувствует к Ковалеву чего-то конкретного, словно смотрит внутрь себя, а там все как цензурой размыто.       Ему, блять, с Леной надо быть, а он почему-то у Антона. Почему-то сам пришел к нему, почему-то сам решил поддержать тему с алкоголем и почему-то сам не оттолкнул. Еще в первый раз, когда был шанс предотвратить весь этот бред. Теперь поздно, и Филипп это прекрасно понимает. И злиться нужно не на девчонок, не на директора центра помощи или Платона с его закладками, а на себя.       Это все затеял лишь он.       Антон спускает чужие штаны, и видит еще не вставший член Фила.       «Ничего, поправим ситуацию», — доносится едва ли не уверенный в этом внутренний голос.       Он снимает их до конца, отправляя следом за ними на пол и свои. Горячая кожа о кожу, обжигающе влажно и смазано предательским возбуждением. Потому что Антон умеет отвлекать: умеет переключать внимание на что-то более удобное ему. Умеет вставить выбивающую из колеи разговора фразу и сменить направление к черту. Но, в общем-то, Фил и не сильно против — Антон может помочь ему забыться на несколько часов без последствий, какие оставляют таблетки и порошок, а значит он уже автоматически имеет на один плюс больше.       Жаль, никто про привыкание не предупредил.       Фил чувствует скользящий по своему члену член Ковалева. Чувствует снова прохладную смазку, но молчит, не цокает или возмущается, желая отстраниться — поддается этому чувству, забивая на пробивающийся сквозь пелену возбуждения и желания ощутить Антона дискомфорт. Ковалев водит по их членам одной рукой, обхватывая сразу две головки, массируя сразу две, и Фил чувствительный до неприличия — до неприличия везде, и в душе, и в эрогенных зонах, что Антону даже дурно становится.       — Но тебе без изошницы не сильно плохо, — шепчет Филипп, заползая руками к торсу Антона под футболкой.       — Как и тебе без Ленки?       В воздухе висит тишина, пока Фил почти обиженно не отвечает:       — Откуда тебе знать, ты свою Веронику только трахнуть хочешь.       Наверное, мир Белова — удивительное место, сохранившееся под скорлупой от внешнего мира и его грубости. В нем для двух влюбившихся секс — меньшее, что они могут дать друг другу. В нем Антон — ебанное исключение.