Ты мне врешь, ты мне снова нагло врешь

      — Отрабатывать, сука, будешь! — орет в динамик телефона Таймаз, — За каждый эфир, что ты умудрился сорвать со своими трудными подростками, за каждый, ты меня, сука, понял?!       — Ну не кипятись, тише-тише…       — Ты мне еще будешь указывать, придурок? Ковалев, чтоб завтра вышел в эфир, мне насрать, как ты это провернешь, но если решишь забить, поверь, это будет последний день твоей ебанной жизни! Тебе, блять, все понятно?!       — Да как я выйду, ну.       — Камеру перед собой поставишь и жопой крутить будешь, — выплевывает сутенер и сбрасывает звонок. Если бы только он мог представить хоть меньшую часть тех бед, что принесет ему Ковалев, то наотрез бы позабыл об его номере в списке контактов. Или от греха подальше засудил бы вовсе во второй раз, чтобы наверняка.       И если бы сам Антон догадывался, на что обрек сам себя, он бы миллион раз подумал перед тем, как заселять тех веб-камщиц в подвал их учебного заведения.       Дождь нелепо накрапывал на итак влажные от пота волосы, быстро промокала неубедительно водоустойчивая ветровка, а кроссовки так и норовили окончательно расклеиться при следующем шаге. Филипп, вымотанный работой у отца, почти срывался на бег, спеша домой, хоть там и ожидаемо его никто не ждал: младший брат давно отбился от рук, и в квартире его можно было найти едва ли чаще самого Фила, а непутевый папаша все свободное время посвящал новому бизнесу, не удосуживаясь хотя бы ночевать дома. «Ну и черт с ними обоими», — невольно думалось Филу, пока он вышагивал по лужам. Единственный, с кем черт ни в какую не соглашался оставаться — Ковалев. С зимних праздников они так и не поговорили — а было ли там вообще что-то, о чем им нужно было говорить? — и это ужасно нервировало временами.       Такими временами, когда на редких тренировках Антон задерживал свой взгляд на подопечном чуть дольше, чем следовало бы, но гораздо ощутимее, чем тому могло показаться. Каждый его выдох Фил перехватывал, шумно втягивая носом, и каждое движение провожал тяжелым взглядом. Никто этого не замечал, потому что гораздо интереснее было подкалывать двух горе-любовников, «ым», как их коротко окрестил сам Фил после той затеи с идиотскими футболками. Это, однозначно, было к лучшему — если бы кто-то догадался Филиппа отдельно донимать расспросами, он бы наверняка задумался о своей жизни. А думать о том, как разворачивались последние события, откровенно не хотелось. Сумбурные, накатывающие по самое горло, волны возбуждения, стоило Ковалеву посмотреть на кого-то теми выжидающими, недовольными глазами, сбивали с толку каждый раз, как первый. И выбор, что делать в таких ситуациях, был четко ограничен лишь одним действием — подрочить, чтобы отпустило.       Только не отпускало. Только все напряжение, что скапливалось за их короткие разговоры, требовало выхода. Любого. И так снова и снова, снова и снова.       Поэтому, перечитывая полученное несколькими секундами назад сообщение от контакта учителя физ-ры, Фил метался как между двумя огнями, что опаляли так соскучившуюся по горячим прикосновениям кожу одинаково сильно.       «Доигрались вы со своими схемами. Отдуваться за всю команду гениев будешь сегодня. Адрес помнишь, надеюсь».       И сколько бы Белов ни врал себе, что справится сам и переживет эту нелепую ломку по знакомым и желанным рукам, по его успевшему стать близким голосу, по его успокаивающим пальцам, перебирающим выпирающие, беззащитные перед ним, ребра, пальцам, что мягко, но настойчиво проникали внутрь него и… Врать себе было бесполезно, Фил скучал по всему Ковалеву.       И, хоть внутри ныла зарождающаяся обида, Фил крутанулся на месте, перестраивая маршрут на знакомую многоэтажку. С тем, что внутри, он разберется чуть попозже.       — Понимаешь, зачем я тебя позвал? — занимаясь настройкой какой-то программы на ноутбуке, кинул ему через плечо Антон.       Филипп, переступавший порог этой злосчастной квартиры впервые за долгое время, едва не струсил, услышав заданный ему вопрос. На самом деле, он даже не задумывался особо, когда петлял между зданиями и нырял в смутно знакомые арки. Теперь, значительно замедлившись, он неуверенно повесил мокрую ветровку, не отрывая растерянного взгляда от спины Ковалева.       — Язык проглотил пока шел или что? Иди сюда, я нихера не понимаю в этом английском, а тут каждая настройка без перевода выскакивает, чтоб ее...       Подходя к сидящему за барной стойкой у кухни Антону, Фил осторожно заглядывает в монитор и безутешно заключает, что его и без того небольших запасов знаний иностранного языка тут точно не хватит.       — Что ты вообще настраиваешь? — наконец интересуется Белов, хмурясь. Ему рядом с Ковалевым на одной площадке-то находиться нельзя, а тут, когда он так близко... становится совсем нехорошо. И этот его чертов запах, из-за которого хочется лишь приластиться к шее и вдохнуть как можно глубже у ключиц, зарываясь в них носом.       — Прога для веб-кама.       — Ну платят там точно побольше, чем у нас, может и правильно, — хрипло усмехается Белов, параллельно начиная нажимать на клавиатуру, с явным пониманием вглядываясь в выскакивающие на экране уведомления.       — Вы меня подставили перед Таймазом с его девчонками, ты думал, меня по головке за это погладят? — Антон смотрит на Фила, но взгляд его оказывается неожиданно мягким и терпеливым, — Но ты же поможешь мне? Подумай в этот раз получше, Фил, правильный ответ только один.       — С чем? — он недоверчиво отстраняется от ноутбука, когда все оказывается готовым, игнорирует риторический вопрос.       — С первым эфиром, — улыбается на его искреннюю растерянность Ковалев, — Через час нам надо начать, и тебе быть готовым к разному. Смотрел прямые эфиры веб-кама когда-нибудь?       Фил уверенно мотает головой.       — Ну, значит с дебютом. Иди в ванную.       Возражений не возникает. Возможно, потому что последнее, чего ожидал Фил от, все же, своего учителя по физкультуре — так это вести совместный эфир рейтинга 18+, и никаких связных мыслей по этому поводу быть физически не могло. Он мог понять все, что было между ними до, но все... теперь все словно окончательно разваливалось, не давая ни единой надежды склеить детали обратно. Теперь он с таким поразительным равнодушием сообщал Филу, что ему нужно подготовиться к чему угодно. Ну, конечно. Тот сутенер потерял явно достаточно денег из-за сорвавшихся эфиров, чтобы теперь у Антона не было выбора, за какую сумму выполнять предложенную зрителем практику — надо было браться за все. И Антон действительно был готов...       В ванной комнате, черт бы ее побрал, оказалась принесенная сюда заранее смазка, и в этот самый момент, когда Фил прокручивает за собой замок и включает напор теплой воды. В этот самый момент, когда сильный поток воды расслабляет, поднимаясь к потолку разгоряченным паром, становится совсем нехорошо. Сам пришел к нему, сам заварил то, что Ковалев отчаянно расхлебывает, сам сейчас и спускается дрожащими пальцами, раздвигая ягодицы. "Все сам, ну какой молодец", — нервно думается Филиппу, когда понимание обволакивает его наивную голову, и в "против" сказать толком и нечего. Конечно, он свято убеждал себя, что с Ковалевым ему быть легче, в каких бы условиях они ни были бы вместе, но, кажется, доказывать себе правильность совершаемых действий становилось отнюдь не легче.       Хватит себя жалеть.       — Ты быстро. Начинаем через несколько минут, — подготавливая более-менее смотрибельную картинку для зрителей, не отвлекаясь, говорит ему Антон. И, возможно, обернись он в этот самый момент, он бы заметил, как предательски подрагивают кончики пальцев у подростка, и как блестят в уголках его покрасневшие глаза. Но он не оборачивается, и Фил молча проходит к дивану, тихо в обилие мягких подушек.       — Планируешь так тупо спалить себя?       — Что ты имеешь в виду?       — Вадимыч, татуировки.       Антон неуверенно осматривает свои руки, покрытые чернилами, хмурясь. Потом уходит в комнату и возвращается спустя некоторое время в одном нижнем и белой не застегнутой рубашке. Фил шумно сглатывает — такого Ковалева грех не хотеть.       — Руки?..       Антон опускает взгляд на Фила, и тот съеживается, невольно чувствуя мурашки вдоль загривка. Как давно он не слышал его голоса в таком контексте? Как давно Ковалев притрагивался к нему не чтобы отвесить щелбан за плохую игру? Как давно. Он кивает, выставляя руки ладонями кверху. Обездвиживание уже давно плотно ассоциировалось с Ковалевым, но теперь тело словно само призывно подается вперед, и Фил на автомате закусывает губу, ощущая до одури приятную текстуру веревки на запястьях. Казалось, что без этого обезоруживающего обряда их отношения были вовсе не отношениями.       — С момента, как я нажму, — Ковалев выразительно указывает одним взглядом на надпись "начать эфир", — Называть меня по имени или по фамилии ты не сможешь. Так что придумывай что-то поинтереснее.       — Сориентируюсь.       Ковалев насмешливо пожимает плечами, но ничего не говорит.       Протягивает ему черную маску, чтобы было трудно разобрать черты лица, и сам надевает такую же.       В чат полетели сообщения самого разного содержания: от личных вопросов до сухого "сколько приват?". Они игнорировали все. Для привлечения первой тысячи Антон дразнился, целовал, залезая под маску, коротко, но настойчиво, словно тщетно сдерживал рвущееся наружу желание. Белов отзывался на его прикосновения едва ли довольно — что за чушь, почему они должны заниматься этим на камеру? Но Антон ситуацию контролировал хорошо, и далеко заплывать в мысли не давал, то и дело возвращая в реальность щипками или укусами.       — Тут пишут про эджинг, — горячо шепчет на самое ухо Ковалев. Они устроились все на том же диване посреди квартиры, сидят друг напротив друга, и Антон наклоняется к Филу, почти трется об его щеку своей, — Не подскажешь, что же это такое?       Филипп молча мотает головой. Конечно, он слышал.       — А если подумать получше? Я ведь все равно залезу в интернет и прочту. Ты же не забыл, что нам надо отрабатывать столько бабок, что твой долг и подавно меркнет?       Тихий голос заставляет Белова почти вытянуться струной и испуганно, своими большими глазами, посмотреть на экран компьютера, транслировавший их двух. Обивка дивана податливо скрипит, когда он наклоняется к учителю в ответ и отвечает.       — Ну, так же гораздо лучше. Хороший мальчик.       Быть ведомым. Отпустить все ситуации прошедшего дня, оставить их где-то на самых кончиках пальцев, чтобы потом и вовсе смахнуть их легким движением ткани по ним, которой перевяжут два запястья. В жизни подростков всегда хватает драмы и забот, а если ты еще и трудный подросток... Дело совсем плохо, и однажды надломленная психика даст о себе знать самым необычным способом. Потому что в жизни дерьма хватало. Хотелось, чтобы его называли хорошим мальчиком. Хотелось, чтобы любили, пускай даже если такой извращенной любовью. Кто вообще решает, что является любовью, а что — нет?       Руки крепко связаны за спиной, и Фил почти не ахает, когда Антон оттягивает резинку нижнего белья. Почти не стонет, когда уже вставший и налившийся красным член оглаживают. Они оба знают: ему многого для разрядки сейчас не нужно. Филипп смотрит на него устало, смотрит из-под прикрытых ресницами зрачками.       Он доводит его до грани, заставляя выгибаться от каждого невесомого прикосновения к телу. В первый раз Белову кажется, что он сможет выдержать не более одного раза, зная свою чувствительность и подвешенное моральное состояние. Но по не обещающей ничего хорошего для Фила улыбке Ковалева быстро становится понятно: придется выдержать гораздо больше одного раза.       Это не совсем секс: Филипп бы ни за что не назвал это простым процессом совокупления, ни за что не назвал бы это пидорством или гомосятиной.       Им летят множество восторженных комментариев, и заработок с этого эфира обещает быть впечатляющим.       Антон заставляет его едва не кончить третий раз, и Фил почти валится ему в руки, переставая отдавать себе отчет:       — Ва-а... Вадимыч, я больше не могу—       Поцелуй выходит грубым и резким, но таким он и должен был получиться, — убеждал себя после Фил, вспоминая совершенную дурость — потому что потом Ковалев что-то прошипел ему на ухо и быстро огляделся. Довольно глянув на экран и уделив несколько долгих секунд тщательному подсчету нулей в донатах, он выудил из-за ноутбука черный шарик с двумя ремнями. Фил даже противиться не мог: руки все еще были связанными сзади спины, и остатками разума он понимал, что, чем скорее Ковалев наиграется, тем быстрее и позволит ему кончить. А он ведь должен наградить своего хорошего мальчика? Филипп ведь заслужил?       Но главной его целью было откупиться от долга, а в этой непростой задачке Фил был простым инструментом исполнения.       Четвертый раз, пятый и шестой были, как в бреду: Фил пытался что-то мычать через кляп, отчаянно извивался и вовсе пытался отстраниться, не давая руке Ковалева снова обвиться вокруг подрагивающего члена. Но он раз за разом изводил его, и подростку начало казаться, что прошла целая ночь: следить за временем во время этой непрекращающейся пытки было невозможно, а большую часть времени Фил жмурился, пытаясь абстрагироваться от одной, самой чувствительной, точки на своем теле. Конечно, это было тщетно и не помогало.       Они закончили, но весь эфир окончательно превратился в один кошмар, и вспомнить что-то больше двух фрагментов казалось подвигом, хотя Фил даже не дышал рядом с алкоголем. Было слышно отголосками, что Антон уже отзвонил Таймазу, что горделиво поделился успехами и... Что звонил кому-то еще, с кем его голос сделался таким другим... Филипп сидел на диване, наблюдая за происходящим как со стороны, словно его тут быть и не должно.       Его тут быть не должно.