Ты мне врешь, ты мне снова нагло врешь

      Выбравшись к знакомой тропинке, Фил щелкает ключом, удовлетворительно кивая на приветствующий звук Порше. Одиноко стоящий джип посреди леса должен был вызывать приличное количество вопросов, но на подростка этот факт никакого впечатления не произвел. Сам ведь сюда отогнал. Филипп хмурится, осматривая приборную панель и неуверенно обхватывая руль влажными от волнения ладонями. Снаружи пахло успокаивающим лесом, отвлекали трели птиц на ветках, а в машине, закрытой от всего внешнего мира, он снова останется один на один со своими мыслями и переживаниями, внутри угнанной тачки пахло только чужеродной свежестью кожи.       Ковалев появляется в своем репертуаре: невозмутимо неожиданно и со смирившимся, всезнающим выражением лица.       — Ничего себе у вас стипендии в Бауманке, — подыгрывает Ковалев, без стеснения оглядывая салон, — Ну. Рассказывай.       Все внутри скручивается в тугой узел, преграждая выход любого звука из гортани. Хочется и отчаянно кричать, разбивая костяшки на руках в кровь обо все, что попадется под кулаки, и протяжно выдохнуть, ни сказав ни слова.       — Фил, блять, — не выдерживает Антон первым, — Я нашел тебя посреди леса в явно спиженной машине.       — Тебя это не касается.       Хочется напомнить ему про каждый раз, когда он приходил: когда влезал в его жизнь, разнося все старое и новое, подстраивая и меняя исключительно под себя и свои потребности. Хочется рассказать в самых детальных подробностях, как он ощущал себя в последний раз, когда им воспользовались ради собственной выгоды и оставили за ненадобностью, оставили как ненужную вещь, как игрушку, с которой наигрались и променяли. Пора признать — Вероника заняла его сердце задолго до того, как Фил научился быть покорным и удобным. Больше Ковалева ничего не касается, как бы ни не хотелось позволить ему снова все разрушить.       — Давай ты сначала расскажешь, а потом я сам решу, касается меня это или нет.       Снова играет в хорошего папочку.       — Да рассказывать нечего, че. Отец на рыбалку с друзьями уехал, набухался, тачку оставил, я должен забрать.       — А батя у тебя, прости, кем работает? — нещадно гнет свою линию Антон.       — Водителем. На этой тачке. Допрос закончен?       — Ну, получается так, — недоверчиво щурясь, отвечает он.       — Ну все, иди, — устало почти просит Фил. Ему рядом с преподавателем становится как всегда одинаково не хорошо, и хочется слишком много… Всего.       Но Ковалев не выходит из машины, не берется за внутреннюю ручку двери, даже головы не поворачивает — продолжает смотреть на Белова своим безэмоциональным взглядом.       — А ты куда денешься? — спрашивает он и чувствуется, что он спрашивает совсем не о маршруте на машине.       — Не знаю, — выдыхает уже в губы напротив Фил.       Мягкие, податливые, они легко раскрываются для поцелуя, и Филипп почти хнычет, когда его собственную нижнюю прикусывают, неожиданно оттягивая.       — Заканчивай заниматься подобной херней, Фил. Ты ведь не идиот.       — Кончай ты строить из себя спасателя, — огрызается подросток, соскребая последние силы противиться определенному желанию упасть в чужие объятия от бессилия и усталости.       — Да ты сам себя загоняешь в тупик.       Как так получилось? Зимой Филиппу казалось, что только такой человек, как Антон Ковалев, и может его спасти. Теперь кажется, что это разрытая яма для гроба, которую он собственноручно и любовно выкопал.       — Заткнись, — лениво отвечает Белов, отворачиваясь к окну.       — Хер тебе. У меня вообще создается впечатление, что я ради вас всех жопу рву, а вам плевать. Вот абсолютно плевать, вы вообще этого не цените и не понимаете, а я распинаюсь перед вами. Ну хоть ты-то жизнь себе нормальную обеспечь, голова на плечах же есть.       — А где была твоя голова все прошлые года?       Ковалев с искренним непониманием хмурится.       — Все то время, когда ты сам приходил ко мне и звал к себе? Нихера у тебя не было, кроме желания заменить мною Веронику.       — Ты говоришь бред.       — Хочешь сказать, что влюбился? — с нажимом впивается в его глаза своим взглядом Фил. Он знает следующий ответ, распознал его уже давно, прочувствовал в каждом касании и не нежном обращении.       Антон молчит. Молчит достаточно долго, чтобы все можно было понять. Жаль только, что от тишины в ответ легче не становится.       — Я ухожу из центра. Хотел, чтобы ты узнал первым.       — М-м-м, — сухо тянет Филипп, — С ней ты вправду другой. Готов до конца идти, не сдаваться, все дела.       — Я ни с кем не другой, — чеканит в ответ преподаватель.       — Мне хотя бы не ври. Хотя ты уже.       Теплый, летний лес за затонированными окнами Порше шелестит каждой частичкой себя: в шуршании листьев от порывов ветра, в скрипе старых, накреняющихся стволов деревьев, в редко перепрыгивающих с ветки на ветку белках, во всем этом чувствуется самое беззаботное время года, которое одарило бы и Филиппа своей беспечностью и легкостью, если бы он только позволил. Если бы только вылез из бункера лжи, в котором уже потерял выход и запутался в ходах, выстроенных им же самим.       — Влюбился, да. Засмеешь?       — Что?       — С тобой и Ника не нужна была никогда, с тобой ничего больше вообще не нужно было, прикинь. Влюбился, да, потому что все бросить был готов для тебя.       — Вадимыч, завязывал бы ты с алкоголем, он вызывает у тебя глюки, — равнодушно отвечает Фил, — Выходи из машины.       — Прогоняешь меня? — усмехается Ковалев, откидываясь на спинку.       — Ты сам уходишь из центра.       — Чтобы быть с тобой, — глупо признается он.       — Выходи из машины.       Проглядывающие между деревьев лучи солнца осторожно подглядывают за тем, как мужчина открывает дверь и следует по тропинке. С замиранием дыхания наблюдают, как он наступает на следы подошвы подростка, повторяя его шаги. Щурясь, заглядывают в салон джипа и видят, как на меленькие кусочки рушится когда-то склеенное. Но проблема в том, что что-то, однажды сломанное и разбитое, даже собранное по частичкам, уже не станет целым, как раньше.