Вот такая история.

Шёл двенадцатый час ночи. Ужин, который Соло приготовил на двоих, и любезно оставил на столе для Ильи, давно остыл, а Курякина всё не было. Лео сидел в кресле, обращённом ко входной двери, и притворялся, что читает книгу. Эта книга была взята в руки для того, чтобы когда русский наконец явится, у него не возникло подозрений, что Соло его поджидал. И хотя на самом деле он действительно ждал Илью, да так, что весь день промаялся ерундой, даже себе Наполеон не до конца признавался в этом. Вообще в такие моменты, когда дело касалось чего-то личного, чего-то такого, в чём ему было сложно признаваться даже самому себе, Соло как-бы раздваивался: на поверхности он оставался самим собой, придумывал сотни оправданий, ловко вводил всех вокруг в заблуждение и безбожно врал и другим, и себе, но в глубине души… В глубине души он становился как-бы наблюдателем со стороны, довольно честным и непредвзятым, и уж этот-то Соло был очень резок с самим собой, он выносил на поверхность самые глубокие чувства и опасения самого себя и подчас бессердечно глумился над ними. И в этот вечер, чем дольше Лео сидел, чем пристальнее глядел на страницы неинтересной книжки, чем больше начинал он волноваться за напарника, тем сильнее внутренний голос захлёбывался от сарказма и раздражения. Лео яростно захлопнул книгу. — Да кто я ему, нянька, чтобы здесь сидеть пол ночи и ждать его?! Ты не нянька, ты просто переживаешь. А ведь ты знал, что ни к кому привыкать нельзя. В твоей жизни уже бывали моменты, когда ты привязывался к человеку, которому в конечном счёте было на тебя наплевать. — Илья не такой. И вообще, я не привязался к нему, что за бред? Просто профессиональное отношение к работе: нужно знать, где твой напарник. Ха-ха, ну да. У тебя больное самолюбие, вот что. Может поэтому ты такой ранимый? Не хочешь, чтобы к тебе снова были равнодушны, да? Вот и не можешь принять тот факт, что Большевик — взрослый мальчик, он не обязан (и не станет) отчитываться перед тобой, где он и чем занимается. А что касается работы… Если ты не забыл, то миссия ваша кончилась и можно считать, что работа пока тоже. Расслабиться сможешь? — Я и так расслаблен. Просто взял книгу почитать. И о чём книга? Наверное, очень увлекательная. «Высшая математика для начинающих», ого… Илья дал почитать? Ты же в этом ничего не смыслишь. Захотел, значит, впечатлить своего умного русского, да? — Заткнись! — в голос выкрикнул Наполеон. Потом тряхнул головой: разговариваешь, когда никого в комнате нет, можно сказать поругался с самим собой, и после этого считаешь себя адекватным? Да если ты ещё минуту на чёртовом кресле просидишь, ты точно с ума сойдёшь. Надо пойти прогуляться, проветрить голову и прекратить уже наконец диалоги с самим собой. И хоть внешний Соло твёрдо уверился, что будет держать себя в руках, пока он натягивал пальто, внутренний Соло не замолкал, он саркастично повторял одно: На прогулку собрался ты, как же. Илюшу своего пошёл искать. А куда пойдёшь-то? По барам будешь искать что ли, иль, может, баб прохожих спрашивать: извините, вы здесь моего любимого напарника не видели? Лео и правда не знал, где ему искать Курякина, но всё было решено. Он надел пальто и уверенно направился к выходу. *** Дурацкий, не прекращающийся стук колёс… Бывало, он успокаивал, но не сейчас. К тому же, сильно болит разбитая голова и кочки, сопровождаемые этим стуком, не радуют совсем. Понятное дело - бывало и хуже. Но какая ему разница как бывало? Главное, что конкретно сейчас он в неудобной позе лежит на полу товарного вагона и понятия не имеет куда его везут. Он облажался, от этого стыдно, и очень тянет то ли закурить, то ли материться. Сигарет у Ильи при себе нет, поэтому каждую кочку он покрывает отборным матом. При звуке собственной брани на душе становится чуточку легче. Он пытается анализировать обстановку. Что Илья помнит? Похоже, только момент удара по голове. Он вышел из библиотеки… Потом очнулся в тёмном грузовом вагоне. Его не связали, но возможности выбраться нет. Чисто теоретически, конечно, Илья мог бы поиграть в «Неуловимых мстителей» - выбраться каким-то образом на крышу поезда и пробежаться по нему, но… Курякина почему-то не радует перспектива разбиться в лепёшку. Он явно не звезда экрана, к тому же всюду кромешная темнота, Илья даже не уверен различит ли он крышу. Остаётся ждать. А ещё лучше - поспать. Неопытный человек, может, и посмеялся бы: «в такой-то ситуации только дрыхнуть!», но Илья знает, что лучше всего - набраться сил перед встречей… С кем? Да с кем бы то ни было! Они враги, а значит, он должен быть готов дать отпор. Илье действительно удаётся задремать, кое-как примостив больную голову на руки, и на какое-то время он выпадает из реальности. Просыпается Курякин от того, что шум и тряска прекращаются - вагон остановился. Илья настораживается: он слышит, как скрипит засов и замечает, что на улице гораздо светлее (значит, уже утро). Дверь вагона открывается и в него запрыгивает мужчина среднего роста, лет сорока. Он приветливо улыбается Курякину. Илью это мгновенно выбешивает и первое же его желание - свернуть подонку шею и сбежать, но он медлит: неизвестно, стоят ли рядом с поездом другие люди помимо этого улыбающегося мерзавца, и вооружены ли они. — Здравствуйте, товарищ Курякин! — жизнерадостно провозглашает незнакомец. «Очень неприятно. Мало того, что он говорит по-русски, так ещё и знает моё имя. Ладно… А я ведь даже библиотекарше не представился. Если она меня подставила, тогда откуда…» — Знаю, может показаться, что я желаю вам зла, но это совсем не так. На эти слова в ответ он получает саркастичную гримасу. — Знаю, знаю, товарищ, что вы подумали: все вы так говорите, преступники. Но я не преступник, помилуйте! Я очень честный человек. — И губы мужчины снова расплываются в улыбке. — Лужин. — Что, простите? — Я пытался понять, кого вы мне напомнили. И додумался - Петра Петровича Лужина из романа «Преступление и наказание». — Ха ха, забавно! Значит, русской классикой увлекаетесь? Хорошо. Не то, чтобы Илью сейчас действительно волновала русская классика (хотя манера общения этого человечишки действительно напомнила Илье его былую неприязнь к персонажу того чиновника), но упомянул Курякин его лишь потому, что посчитал: лучшей тактикой сейчас будет не касаться прямой темы допроса (а он не сомневался, что это будет допрос) и всячески вилять. Так у него есть шанс отвлечь внимание и получить свободу. — Да, я люблю читать. И русскую классику люблю. Через подобного рода книги можно многое почерпнуть о человеческой натуре. Помогает в работе. — Это превосходно! Вы определённо нам подходите! Стас был прав, когда рекомендовал вас. — Мужчина вёл себя с Ильёй, будто тот был не пленник, а его старый знакомый. — Послушайте, я вижу вы человек смышлёный, даже деловой… — А вы, я вижу, нет — раздражённо перебил его Илья — раз делаете о ком-то незнакомом столь поспешные выводы. — Ахаха, весьма остроумно! — засмеялся человек, и Курякину даже сложно было понять, поддельный ли этот смех, или нет. — Позвольте же не согласиться с вами и описать, так сказать, всю ситуацию в целом. Я знаком с вами, хоть и косвенно. Мне давали изучать ваше дело. По какому праву, спросите вы? Просто я - полковник КГБ, ваш коллега, в общем. — Коллега. А зачем тогда по голове шарахнули? — За это прошу простить. Парни перестарались. Было задумано, что они вас оглушат немножечко, потому как если слежка вами была, со следа сбить нужно было. — Я вам не верю. — Простите, я, дурак, совсем запамятовал! Вот моё удостоверение, посмотрите. Документ был очень убедительным, но верилось всё же с трудом. — А зачем в вагон затолкали? Везёте куда? — Нужно было задавать вопросы. Это ставило Илью в более авторитетную позицию. Если можно было, конечно, считать себя авторитетным, имея вид столь растрёпанный и заспанный. Льняные волосы торчали в разные стороны, глаза покраснели от усталости, одежда испачкалась об пол вагона, а губы от напряжения сжались в тонкую бескровную полоску. Чувствуя, что выглядит он неважно, Илья всё же ощущал в себе силы противостоять не то что этому плюгавому мужичку, но целой армии. И по правде сказать, он и впрямь выглядел весьма впечатляюще. В глазах горел огонь непреклонности, изящные руки сжались в кулаки, а само выражение лица было настолько мужественным, что, пожалуй, если бы сейчас эту картину увидел Наполеон, он был бы сражён зрелищем наповал и в самое сердце. — Отвечайте, зачем похитили меня? — Так ведь опять же, чтоб со следа сбить, товарищ Курякин. Не верите мне? Ах как жаль, что вы не верите мне! — Произнёс незнакомец с надрывом. «А ведь у него такая манера общения, что я, пожалуй, не удивился бы, если он и вправду, как Лужин, в конце слов всегда добавлял уважительное «с». Скользкий он какой-то тип, явно, и доверия ему нет, пусть он хоть генерал…» — Расскажите, что у вас за дело ко мне, почему не обратились через начальство, зачем не предупредили, и я, может, поверю. — Располагайтесь поудобнее, я всё расскажу. Илья хмыкнул: куда уж удобнее - холодный жёсткий пол под задницей и солнце неприятно в глаза слепит; уютно ничего не скажешь. Мужчина не обратил на усмешку внимания и, всё ещё возвышаясь над сидящим Курякиным, торжественно начал: — Как вам известно, мы ведём холодную войну с Соединёнными Штатами. В такой войне успех решает не только (и не столько) сила, сколько хитрость. А Штатам в хитрости не откажешь. Недавно к нам поступила информация, что они направили своего шпиона в Советский Союз. Илья не удержался от комментария: — Ну и новость! Как будто других американских шпионов сейчас там нет? «Вот Соло бы посмеялся…» — Вы правильно заметили, они, к сожалению, есть, но этот - особенный. Существуют сведения, что свой поддельный советский паспорт он получил через кого-то в верхушке партии. У нашего начальства есть опасения, что в партии орудует человек, служащий интересам запада. Как вы понимаете, такая информация не подлежит разглашению, и основной части наших сотрудников дело неизвестно, оно строго засекречено, как никак есть опасность подорвать авторитет страны. — Ладно, с авторитетом понятно. Предатели тоже дело знакомое. А что шпион-то этот в СССР делать будет? — Предполагается, — тут полковник сделал такой таинственный вид, что даже в своей мало весёлой ситуации, Илья невольно улыбнулся, — что его задание состоит в том, чтобы выкрасть у одного талантливого профессора биологическое оружие, которое тот разрабатывает, применить оружие на какой-нибудь небольшой стране, содружественной Советскому Союзу, а затем раскрыть себя, тем самым развязав войну. — Очень интересная история. Непонятно только как открытый военный конфликт послужит интересам Америки, а ещё непонятно, причём здесь я? На первый вопрос незнакомец не ответил, а начал сразу со второго: — Мы выбрали вас по многим причинам. Вы талантливы, умны, у вас большой потенциал, но не скрою… Основным мотивом послужило то, что волею судьбы вы работаете сейчас вместе с американским агентом. Слова эти тревогой отозвались во всём теле, от чего больно заныла разбитая голова. «Начинается, — обречённо подумал Илья, — только бы он не попросил меня…» — Поэтому вынужден вас попросить. «Ну не надо! А всё было так хорошо… Всё так хорошо было!» — Вынужден вас попросить выведать у своего временного (полковник сделал упор на слове «временного») коллеги как можно больше полезной нам информации. «Больше всего, больше всего, — тяжко думал Илья, — в своей профессии я ненавижу быть крысой! Неужели нельзя без этого как-то обойтись? Я не хочу предавать своего друга только потому, что он не из моей страны.» Илья потёр затылок, с запёкшейся кровью, рукой, и тут его поразила неприятная догадка: «Они, вероятно, специально дожидались, когда мы с Ковбоем проработаем вместе достаточно долго, чтобы подружиться, поэтому и не отзывали меня на Родину, а теперь, дождавшись момента, будут использовать меня, как своего языка. Доносчика! Ужасно!» Курякин вновь приложил холодную как лёд ладонь (руки у него всегда холодели до невозможности, когда он начинал нервничать, ему даже начинало казаться, что это трупное окоченение) к больной, пылающей голове. «Ещё, небось, поэтому посильнее по башке и шарахнули, чтобы пока я мало чего соображаю, уговорить меня эффективнее. Чтобы не возражал, готовенький был…» Надо было выкрутиться, обмануть, переиграть, но Илья спросил о другом: — О какой тогда, чёрт возьми, слежке вы говорили? — Ну конечно же об американской. Думаю, они догадываются, что нам стали известны их планы, и пытаются принять меры. — А причём здесь я? Зачем следить именно за мной? — Илья уже терял нить разговора, забывая о чём уже было сказано, о чём нет, и что нужно спросить. Он чувствовал, что попадает в липкие сети КГБ и не в силах им противиться, как было и раньше. Как было тогда, когда подростком они вербовали его туда. Полковник же почему-то лишь засмеялся, но на вопрос Курякина не ответил, а сказал о другом: — Начинаете работать с сегодняшнего дня. Вылезайте из вагона, вы вас накормим, переоденем и проинструктируем. Я, кстати, не представился: Роман Алексеевич Фирсов, будем знакомы. *** Безрезультатно побродив по деревушке, замёрзнув и вконец разозлившись, Лео вернулся в квартиру. Пока он шёл до квартиры, он втайне надеялся встретить там Курякина, и в красках представлял себе как встретит русского, что ему скажет. Он мысленно сыпал ядовитыми колкостями и тонкими («как лезвие моего чёртового ножа») остротами, но когда, повернув в замке ключ и отворив дверь, он понял, что квартира по прежнему пуста, вся его бравада растворилась в тишине комнаты. Он злобно швырнул пальто на пол (чего не позволял себе делать даже в самые тяжелые времена) и лёг на кровать в одежде. Соло понимал, и уже даже не спорил с самим собой, что злится он на самого себя, а не на русского. Причём за всё и сразу. За то, что беспечно отпустил Илью одного и без объяснений, за что, что переживает за этого наглухо отбитого блондина, и, наконец, за что, что позволил этому самому блондину так глубоко запасть в душу, что даже малейшее его отсутствие заставляет Лео терять над собой контроль. Глупо уставившись в потолок и пытаясь через дыхание вернуть себя в обычное состояние здорового пофигизма, Соло пролежал часа полтора. Сон не приходил, злость и тревога тоже оставались на своих местах. Трель телефонного звонка заставила Наполеона вздрогнуть. Он сразу же поднялся и быстро подошёл к надрывающемуся аппарату. Но трубку не поднял, в нём вдруг снова заиграла стервозность, он подумал: «Если это Курякин, пусть подождёт, пусть не воображает, что я тут места себе не нахожу и караулю его у телефона! Сейчас возьму трубку и спрошу, откуда у его любовницы в квартире телефон, я-то думал он выбирает девушек попроще, чтобы развлечься на одну ночь.» И несмотря на то, что Лео вообще ни разу не видел Илью ни с какими любовницами, и несмотря на желание подольше не поднимать трубку, Соло вдруг больно кольнула мысль, что Курякин и правда может быть сейчас с какой-то девчушкой, и не дождавшись ответа от Ковбоя, он положит трубку… Лео судорожно схватился за несчастное переговорное устройство: — Алло. — А, Соло, отлично, что именно ты подошёл. — Хриплый голос Сандерса зазвучал сейчас ещё неприятнее, чем обычно. — Я вас слушаю. — У Наполеона голос тоже почему-то оказался хриплым. — К тебе поручение новое появилось. Оно с твоей работой на дурацкую британскую разведку не связано. Ты должен приехать. «Чёрт! Чёрт! Чёрт! Почему это не Илья позвонил? Почему этот паршивый Сандерс так буднично хрипит ему в трубку! Мерзко. Неужели можно сконцентрироваться на новом задании, когда потерял напарника бог знает где?!» — Ты слушаешь меня, придурок? Или ты там спишь с трубкой в руке? Обычные угрозы и приевшийся мелкий шантаж ожидаемо посыпались на Соло из телефонного аппарата, а Лео стоял, и не мог понять, что он чувствует. Стоял, и как будто сквозь сон слушал Эдриана. — Так понял меня, чтоб завтра был на месте! Билет себе купи и выезжай. А этому Уэйверли можешь ничего не говорить. Ты не обязан перед ним отчитываться. Ты меня понял? — Да, понял. — Опять, словно через сон ответил Соло. В трубке загудело, и в голове тоже. Лео присел на стул и уронил голову на руки. Что же со мной происходит? Я не хочу снова чувствовать боль, пожалуйста… *** Он всё-таки позвонил Уэйверли. Настало утро, напарника всё не было, и необходимо было отчитаться. Тем более, что как начальник, Александр нравился Соло куда больше всех его американских боссов вместе взятых. Тот не был лишён чувства юмора, умел держать слово, старался бережно относиться к своим сотрудникам и платил в срок, Наполеон уважал его за это. К тому же он чувствовал, что в чём-то они с Александром Уэйверли похожи. Он даже один раз поделился этими мыслями с Большевиком, а тот язвительно ему заметил: «Так понятное дело - вы же оба пижоны, как вырядитесь в свои костюмы дорогущие, как модную укладочку сделаете, так и становитесь как братья родные, одного от другого не отличишь.» На такие оскорбительные слова Соло великодушно промолчал, но он знал, что дело не только в том, что образ жизни у него и Александра очень похож, как и заметил Илья, дело было, пожалуй, в чём-то менее очевидном, в отношении к жизни, скорей. — Доброе утро, сэр. — Здравствуйте мистер Соло. Уже соскучились по работе? Я надеялся дать вам ещё немного выходных, мне жаль, что мистер Курякин так поспешно уехал. — Уехал?! Так вы знаете где он? Сердце застучало просто бешено. Наполеон ещё не успел разозлиться на Илью за то, что тот так его бросил, эта мысль даже не дошла до сознания, нет, Лео только нужно было услышать, что Большевик в порядке. — Да, знаю. А вы, разве, не знаете? — Я… — стыдно было признаваться начальнику, что отпустил напарника одного и почти сутки понятия не имел, где тот находится, к тому же мысли путались и связного ответа не получилось. Уэйверли как будто это почувствовал и не стал напирать, наоборот, поспешил объясниться: — Мне недавно звонил Олег, начальник мистера Курякина, и проинформировал, что они отозвали Илию (Уэйверли, как ни старался, не мог произнести это имя правильно; да и ни у кого не получалось, один только Соло произносил «Илья» без акцента, каждый раз с удовольствием ловко перекатывая буквы знакомого имени на языке). — Отозвали, значит… — Да, думаю ваш напарник сейчас уже на Родине. — Боюсь, сэр, что и мне придётся посетить свою. Мне звонил Сандерс и требовал, чтобы я возвращался в Нью-Йорк, так как у него для меня задание. — Вот как? Значит, отпуска не будет. Сочувствую… — в голосе Александра действительно слышалось сочувствие и огорчение, это немного успокаивало. Тем более, что своим «сочувствую» Уэйверли сказал значительно больше, чем просто об упущенном отпуске. Лео это оценил. *** Поговорив с начальником и узнав, что Илья в порядке, Соло сам себя удивил реакцией - он не стал сердиться на Илью и мысленно представлять, как теперь, всю последующую жизнь, он будет игнорировать Большевика, в то время как тот, терзаемый чувством вины, будет искать с ним встречи и разговора… Обычный Наполеон именно так бы и поступил, он был человеком гордым и не позволял другим обращаться с собой столь нетактично, но в этот раз… В этот раз даже язвительный внутренний голос молчал. А на душе преобладали две эмоции: внезапная радость от того, что с русским всё в порядке, и беспричинная тоска от того, что теперь совершенно неизвестно когда он снова увидит этого самого русского. Но уже уставший переживать за прошедшие сутки мозг Лео запретил ему углубляться в мысли о предстоящей разлуке, и Соло приступил к сборам в поездку с большим энтузиазмом. Он освежился в ванной и уложил волосы, чуть тронул кожу лица восстанавливающим кремом и слегка улыбнулся при воспоминании о том, как смешливый Илья (а ведь со стороны о нём этого и не скажешь, но он правда ржёт со всякой фигни) буквально катался по полу от смеха, когда застал Ковбоя в первый раз за этим занятием с заветной баночкой крема. Одевшись и глянув на себя в зеркало, Лео удовлетворённо заметил, что годы тренировок не прошли даром — по его виду никак нельзя было сказать, что он провёл бессонную тревожную ночь. «Всё-таки я прекрасный шпион, вопреки мнению некоторых отдельных личностей», подумал горделиво Соло и пошёл на аэровокзал покупать билет домой. Всё шло гладко, он быстро достал билет в премиум класс и на удобное время, только одна вещь немного царапнула его, Лео показалось, что в очереди за билетами он видел знакомого парня, того самого голландца, из-за которого они с Курякиным чуть было не поругались. Но это лишь промелькнуло в сознании мимолётным ощущением, и вскоре Лео вовсе выбросил его из головы, ибо погрузился в мысли о родном Нью-Йорке и тех маленьких радостях города, которые он очень любил и рад был погрузиться в них вновь.