Дух осени.

      Это утро можно было бы назвать громким, если не одно но. Этот звонкий писк, треск, звон, одним словом — симбиоз звонких раздражающих звуков, который только можно себе представить, раздавались непосредственно в головах девушек. В реальности же всё было тихо. В коридорах, кабинетах, уборных — везде царила удовлетворяющая тишина.       Кто-то раньше, кто-то позже вспомнил события прошлой ночи, но ко всем, абсолютно без исключения, пришло осознание возникновения в их головах этого жуткого гула. К некоторым пришло ещё и сожаление.       К девяти утра одна за другой девушки подтягивались в уборные. Там разразился настоящий водопой. Склонившись на подобии грациозной газели или тигрицы, девушки жадно пили из под крана, который, в свою очередь, почти не закрывался.       — Кажется, будто вчера мы пили не просто глинтвейн и сидр, а что-то крепче, — простонала девушка на подоконнике и прижала голову к прохладной стеклу. Кто-то рассмеялся, но его смех быстро стихает, видимо, раздавшийся в голове звоном битого стекла.       — Тебе так кажется, потому что ты стареешь. Чем старше становишься, тем тяжелее похмелье!       — Или мы действительно пили вчера что-то крепче…       В десять начинались занятия. Да, не сказать, что в этот день было много готовых учиться, и, скорей всего, даже наиглупейший человек это понимал, но только не директорка. Её как будто совершенно не волновал тот факт, что устраивать учебный день сразу после веселой ночи (почти вакханалии) — это бессовестная бесчеловечность. Самые стойкие и крепкие нервы, как любили выражаться многие именно в этот день — железные яйца, шли на занятия. Те, что послабее — оставались в комнатах. Слабые, впрочем, были приверженцы такого принципа как "здоровье важнее вашего образования". Им было всё равно на наказание, которое последует за их прогул. А причина "у меня похмелье" никогда не прокатывает.       — Доброе утро! Ты одна? — спросила Роуз войдя в класс. За обыденным местом сидела Фейт, по её виду казалось, будто она была тем единственным человеком, которого не покарало похмелье.       — Доброе. Как видишь, Шарлотта ещё не пришла. И это не удивительно, ведь вчера она выпила столько, сколько выпили мы вместе. То, что она бы сегодня заявилась на занятия, было бы настоящим чудом, сродни второму пришествию Христа. Этакое пришествие Шарлотты.       — И то верно, — согласилась девушка. Она села рядом с подругой, смачно потянувшись. — Надо будет сходить к ней после этого урока.       Как и ожидалось в классе сидела половина класса, если даже не четверть. Но учительница не удивилась такому явлению, ибо оно было ежегодным, как традиция, дежавю или день Сурка. С самого утра в окно своими лучами било солнце. Такое весеннее, радостное, теплое. Не сезонное. Те, кто сидел к окнам ближе грелись в солнечных пятнах, растворяясь в них душой. Они мечтали о лете, о тепле, их мысли заполонили воспоминания. Кто-то спал без зазрения совести. В кабинете, в коридорах, в комнатах — всю школу накрыло пеленой безмятежности и беспечности. Ведь разве бывает что-то лучше, слаще, снов, которые ты видишь на уроках, сложившись пополам над партой, приняв индивидуальное удобное (хотя со стороны оно таким не казалось) положение.       Но всему когда-нибудь, рано или поздно, приходил конец. В этот момент в дребезги пала безмятежность в одном из кабинетов.       Учительница отчаянно, но без особого энтузиазма рассказывала что-то у доски, что-то писала, размахивала руками. Театр одного актера, пантомима — не иначе. Те, кто ещё не спал, а таких было не густо, подперев голову рукой смотрели туманными, сонными глазами на женщину, которая распиналась перед всеми, иногда внимая её словам. Но оттого, что весь смысл её рассказа был давно утерян, даже, можно сказать, с самого начала не пойман, слова, которые выхватывал слух, растворялись в омуте сознания со скоростью света. Как будто они туда и не поступали. Но тут внимание тех, кто ещё не снизошел в царство Гипноса, привлек кусочек мела, который самостоятельно стал что-то чертить на доске. Для сонных умов это казалось особенно странным, непонятным, как это так может быть, ведь учитель сидит за столом и что-то пишет. Сюрреализм в чистом виде. Или они спят? Но если бы в кабинете стоял кто-то ещё, более трезвый, абсолютно выспавшийся и с ясным умом человек, он бы сказал, что девушкам это не кажется, что это полная правда.       Загадочный мел находился в воздухе минуту, а может быть больше или меньше, ведь для затуманенного разума время течет слегка иначе.       Три.       После того, как кусочек мела лег обратно в коробочку, будто пылинка легла на свое предопределенное место, на доске красовалось только это число. Сравнительно небольшое, но написанное очень аккуратно, будто призрак, который это написал, несколько лет учился искусству каллиграфии. Но что бы оно могло значить? Слишком широк и разнообразен кругозор мыслей по этому поводу. Если легендарный призрак девушки, который тут обитает, и хотел что-то сказать, передать, то стоило бы это сделать более точнее, а лучше написать инструкция с целью, методами её достижения и конечным продуктом. Почти никто не мог понять, что это может значить, зачем это, почему. Вот только у Фейт появилось странное предчувствие, липкое, приставучее и неприятное. Как будто вокруг сердца шелкопряд сплел кокон, вокруг легких обвился терновый венец. Кошки скребутся — так говорят в народе.       После урока все побрели в столовую, чем-то это напоминало не запланированный крестный ход. Но Роуз и Фейт шли совершенно в другом направлении. Как они и договорились, они направились к Шарлотте для того, чтобы узнать, всё ли хорошо. Фейт подгоняла Роуз, она говорила, что нужно спешить, тараторила что-то о своем предчувствие, что что-то не так. Роуз не всё могла разобрать, потому что подруга шла впереди, а её слова поглощал шум в коридорах. Но ей как будто по некой ментальной связи передавались её мысли, чувства, переживания, догадки. Она понимала и знала, что может означать та цифра.       Они в прямом смысле ворвались в её комнату — дверь была не заперта. И это было странно, ведь в комнате никого не было, прямо таки мечта вора. Фейт быстрым шагом прошла по комнате, хотя с входа было понятно — тут не было ни души. Роуз стояла в дверях, быстро соображая план действий, но тут из потока мыслей её вывело ошеломленное, но в то же время напряженное и мрачное лицо Фейт. Она была в шоке, но в тоже время казалось, будто она сейчас готова расплакаться. Они смотрели друг на друга, время остановилось, повисла тишина и трагичное молчание.       — Нет, подожди, такое просто не могло произойти. Ты же знаешь Шарлотту, она где-нибудь шатается по школе, как всегда…       — Ты то сама в это веришь? — перебила Фейт подругу. Её голос слегка дрогнул, но был тверд как никогда.       — Мы не может этого отрицать, пока этого не проверим, согласна с этим? Не плачь, пожалуйста, давай сначала поищем её по школе, не удивлюсь, если найдем её где-нибудь в столовой, уминающей не первую булочку. А твои слезы будут зря пролиты, — быстро сказала Роуз, стараясь подбодрить подругу, прибегая к своему успокаивающему голосу. Она обняла её, но у неё самой в голове роились ужасные мысли. Да, по правде говоря, она мало верила в то, что они найдут подругу, но также она понимала, что Фейт это тоже знает, знает, но сдаваться было ещё рано.       Они стали бегом смотреть все кабинеты, туалеты. Слетали по лестницам, несмотря на то, что им кричали в след предупреждения и угрозы. Отчасти эта шумиха, которую они устроили, могла им помочь; Шарлотта услышала бы о том, что её подруги бегают, и точно бы пошла их искать. Девушки спрашивали у других, заглядывали в комнаты к знакомым Шарлотты. Ничего. Абсолютно. Последний этаж. Последняя дверь за которой, никого не будет, и они это знали.       Роуз шла впереди твердыми шагами, она пыталась не сдаваться, пыталась выбросить из головы мысли, которые омрачили всё. Она даже не заметила как Фейт исчезла из её поля зрения. Девушка резко остановилась и с ужасом огляделась. Неужели и она, неужели все, кто ей дорог, пропали? Одна за другой мысль нанизывались на нить её сознания, создавая тёмное ожерелье боли, которое сжимало ей горло. Перед глазами мельтешили другие девушки, торопящиеся по своим делам. Но приглядевшись, она нашла Фейт, которая сидела на диване, закрыв лицо руками. На неё падали цветные лучи тусклого света из витражного окна, как бы выделяя её в серости толпы. Роуз подошла к ней и села рядом. Вблизи стало понятно, хотя она это и так знала, что Фейт плачет. "Надолго её хватило" — подумала девушка и обняла подругу. Она сама была готова расплакаться в ту же секунду, но сделав это, было бы всё кончено. Это значило бы, что они сдались. В коридоре резко, как сверкает молния и гремит гром где-то далеко-далеко, раскатисто прозвучал звонок на урок.       — Прогуляем? Пошли в комнату. — предложила Роуз, гладя Фейт по голове.       В комнате они сидели в гнетущей тишине. Кровать прогнулась и тихо скрипнула под ними. Они смотрели на противоположную кровать, вспоминая, как несколько дней назад Шарлотта сидела на ней, как они о чем-то разговаривали, о чем-то, видимо, не важном, раз это забылось. Фейт взяла Роуз за руку и крепко её сжала.       — Знаешь, а мне даже и не верится в это во всё. —проговорила она.       — Мне тоже. Кажется, будто это сон что ли, что-то абсолютно нереальное. Вот только как отсюда выбраться, из этого не реального.       — Мы должны её найти, да? Ведь никто не пропадает навсегда. Мы должны, мы же её подруги, — голос Фейт снова задрожал и она ещё сильнее сжала руку подруги, впиваясь в неё ногтями.       — Должны… должны… да, должны. Но вот только как. Идей нет никаких, даже самых убогих и абсурдных. Голова пустая, как стеклянный шар, — Роуз усмехнулся со своего сравнения, которое показалось ей глупым. Они снова молчали и смотрели в стену, смотрели и молчали. На тот момент они не знали, сколько времени прошло, сколько пройдет ещё, пока они не оживут. Только звонок с урока смог их вывести из себя. Из некого транса.       — Нужно об этом сказать остальным, мне кажется, они должны знать. А завтра мы что-нибудь придумаем, верно? — голос Фейт звучал воодушевленно, более живее, чем был несколько минут назад.       За окном дождь застучал по карнизам. С одинокого дуба слетел очередной листок, и последний ворон отправился куда-то на север, своим пронзительным криком ознаменовав свой отлет.