Дух осени.

      Девушки так и не сомкнули глаз за всю ночь ни разу. Хоть и стало теперь известно хоть что-то, но до сих пор не было понятно до конца — где их искать. Что значит “внизу”? Может то первый этаж, а может следующий этаж после четвертого. Возможно, это подвал или что-то ниже. Кто знает, может дух девушки имела ввиду, что внизу под землей, а что может быть под землей? А может в земле? Об этом не хотелось даже думать, не то что рассматривать как вариант.       Идей и догадок было масса, переживаний и чувств ещё больше, но никто не отменял учёбу. В тёмное морозное утро девушки сидели в противно светлом кабинете. Преподавательница рассказывала о появления гор. Горы… наверное, быть какой-нибудь высокой горой с заснеженной шапкой не так уж и плохо. Как на себя не посмотри, ты выглядишь превосходно, мощно, властно. Иногда забираешь жизни…       Дождь неустанно играл свой грустный ноктюрн, реквием по теплым временам. Можно подумать, что только Фейт и Роуз излучали меланхолию, но это совершенно не так. В тот день, да и в день после него, и после недели тоже, всё находилось в упадническом настроение. Никто не могу учиться практически на физическом уровне. Уже не слышались те весёлые возгласы, смех, теперь на этом бале царила песня абсолютного ничего. Если велись разговоры, то только в тишине, если был смех, то исключительно тихий и кратковременный, будто и не настоящий. В витражах отражалась печаль, а в камнях застряла тревога.       После уроков едва ли можно было кого-то встретить — все сидели по своим комнатам. От страха пропасть? Нет, просто в комнате было как-то по-особенному уютно, и этот, может быть надуманным, уют заполнял ту чёрную дыру в груди.       Но сегодня был особенный день. У всего есть начало и конец. И терпение девушек исчерпало свои последние силы.       Староста и её подруга провели в самом тёмном углу библиотеки не один час, чтобы сделать то, что перевернёт их дальнейшую судьбу в этой школе. Они сидели на каменном полу, перед ними лежал большой лист бумаги, на котором что-то вырисовывалось красными буквами. Было слишком темно, а последняя свеча, которую Зои привезла из дома, тускло освещала пространство. Вокруг них лежали карандаши и краски. Выглядело это так, будто проводится некий ритуал. И только тихие мёртвые обитатели библиотеки, а точнее её самых дальних углов, наблюдали за этим. Девушки чувствовали их взгляд, но не боялись. Они уже ничего не боялись.       В три часа по коридорам послышался быстрый стук пары каблуков. Этого никто не мог слышать, ибо велись уроки, и только молчаливые духи с интересом выглядывали из-за угла. Несколько коротких резких звуков.       Из кабинетов потекли потоки уставших учениц. Все только и хотели дойти до комнаты и, возможно, лечь спать, несмотря на домашнюю работу. Не слышались радостные голоса, да в принципе никакие. Все, в основном, шли опустив голову и тяжело вздыхали, обдумывая гнетущие мысли. Но стоило только одному воскликнуть, как все, предаваясь синдрому стада, подняли головы и стали осматриваться. Глаза как минимум дюжины девушек устремились на плакат, который висел рядом с кабинетом директрисы. В коридоре повисла тишина. Недоумение, шок, и другой вихрь эмоций пронеслись в головах. Как будто ощущая концентрацию разнообразных мыслей и чувств где-то рядом, мадам Олдридж вышла из своего кабинета.       Её лицо оставалось холодным как всегда, но можно ли в полной мере описать все те мысли, которые роились в её с проседью голове? Этот бунт был для неё совершенно неожиданным. Сидя в своем кабинете она не могла даже иллюзорно представить, что творилось в подростковых умах девушек. Она не знала, да и не хотела бы никогда этого знать, как плачут ученицы в своих комнатах, уже скорбя о пропавших. Также она не знала о том, что чулан, который она закрыла и надеялась, что во время её руководства его никто не откроет, всё же перестал хранить свои и её секреты. Старая Дама совершенно заблуждалась, считая себя в этой школе самой умной и имеющей абсолютную власть. Её хорошие манеры теперь превратились в отвратительную манерность. Деградация, которая, к сожалению, трогает старый мозг, не обошла стороной женщину. Продолжая тешить себя мыслью, будто её до сир пор уважают, она не заметила страха в глазах учениц, также не замечает и своих увядающих мыслей, своего увядающего разума.       Отойдя от некоторого шока, она резко перевела взгляд на девушек, которые остановились в идущей позе и не отводили глаз от плаката.

МЫ ЖЕЛАЕМ ЗНАТЬ ПРАВДУ! МЫ ЖЕЛАЕМ, ЧТОБЫ НАШИХ ПОДРУГ НАЧАЛИ ИСКАТЬ! МЫ ЖЕЛАЕМ ЖИТЬ БЕЗ СТРАХА ЗА СВОЮ И ПОДРУГ ЖИЗНЬ!

      На некоторых буквах краска потекла вниз. Казалось, будто это было написано кровью. По краям листа в диком танце расположились красные отпечатки рук — их было так много, что они почти сливались в одно красное кольцо. В некоторых местах можно было заметить бордовые следы от губ.       Это было сделано так дерзновенно и сильно, что попадало в самое сердце. Цветы ли, каменные стены или образы ангелов с витражей — кто мог сказать, как долго длилась некая комичная тишина! Но, как говорилось выше и намного ранее — ничего не вечно.       — Кто это сделал?! — воскликнула мадам Олдридж. Её голос прозвучал будто удар молота Гефеста по его наковальне. Все разом вздрогнули. — Повторяю вопрос — кто это сделал?       Но никто не отвечал. Даже больше — никто не отвёл взгляд от плаката. Эти слова отпечатались в душе каждой, в сердце каждой, в мозгу каждой.       — Мы желаем знать правду… — вдруг послышалось откуда-то сзади.       — Мы желаем, чтобы наших подруг начали искать… — кто-то поддержал после короткой тишины.       — Мы желаем жить без страха за свою и подруг жизнь…       — Мы желаем знать правду!       — Сию же минуту замолчите! — вскричала мадам Олдридж, оглядывая толпу девушек, которые всё продолжали смотреть на холст.       — Мы желаем жить без страха!       — Мы желаем, чтобы наших подруг начали искать!       — Мы желаем знать… !       — Мы желаем жить … !       — Марш по своим комнатам!!!       — Мы желаем… !       — Мы… !       — Мы… !       — Мы… !       Девушки выкрикивали строчки плаката, будто пулемет изрыгает пули, будто Аполлон и Артемида пускают свои точные смертоносный стрелы. В их глаза, которые были устремлены на пожилую женщину перед ними, горел огонь ненависти. Сестринство, солидарность, общая беда, общее горе, общий страх, общий гнев — объединенные такими сильными чувствами, девушки своим взглядом уничтожали мадам Олдридж.       В порывах эмоций никто не заметил пропажу девушки. Пока остальные заставляли трусливо бежать Старую Даму, Роуз упустила из виду свою подругу.       Пока она, движимая общим сердечным новым сестринством, выкрикивала лозунги, сливаясь голосом с остальным хором, холодные стены одинокого коридора слышали мольбы Фейт о помощи.