Дорога до небес

— Эй, Чиби, — выпаливает Дазай, наверное, в сотый раз, пока они бредут по полю. — Ты разве не должен меня проводить в последний путь или что-то такое? Разве здесь не должно быть громадной лестницы с золотыми перилами? Чуя устало вздыхает, ероша тёплыми пальцами рыжие локоны, что сейчас, наверное, поседеют и станут такими же, как у Хироцу. «Интересно, добьюсь ли я хоть капельки уважения, если отращу себе бороду и вырасту до двух метров», — ворчит в голове проводник, вспоминая, как все кланяются этому почтенному старику. Правда, никто из них не менялся с момента своего появления. — У каждой потерянной души свой путь на небеса, — терпеливо поясняет Чуя, надеясь, что ему сейчас не придется объяснять все затейливое устройство этого места. Приходится, когда Дазай недоуменно раскрывает рот для следующего вопроса. — Кто-то просто проходит через дверь и поднимается по трем ступенькам, кому-то нужно пройти по огромной лестнице. В любом случае, ты проходишь через поле и в пространстве появляется лестница, доступ к которой открыт у избранного… — Полнейший бред, — перебивает умерший, и Накахара молчаливо соглашается, даже если его и раздражает поведение своего подопечного. Не то чтобы он может что-то с этим поделать, но он уже смирился. — Я не понимаю смысла этого огромного поля и этих путей. Это глупо. Чуя кивает в своей голове, вспоминая пометку о том, что система абсолютно устарела. Может быть, раньше, когда ещё были всякие бессмертные ведьмы и колдуны, это могло быть востребованным… Нет, черта с два. Это никогда не могло быть полезным. Накахара вообще не понимает, в чем суть, а работает здесь невесть сколько. Ему нравится, но… — Каждая душа должна пройти свой путь, — вторит Чуя своим же словам. — Кто знает, что скрывается на вершине этой лестницы. Это значит, что, ну, умерший может попасть куда-то ещё. Много путей, много разных цветов душ, и никто не знает, зачем все это нужно. Даже тот умный мужчина с пепельными волосами и ручной кошкой, Фукудзава Юкичи. Чуя вообще понятия не имеет, откуда взялась его любимица. Здесь, вроде как, вообще нет никаких животных, все эфемерное, искусственное, ненастоящее… Накахаре даже кажется, что это и есть истинный рай, а там, за дверьми, что-то другое, совсем отличающееся от места, где тебе гарантируют вечное счастье. И даже такой исключительный Фукудзава не смог ответить ни на один вопрос Чуи. Кто тогда может знать правду, как не такие люди? Накахара смирился. Ему всё равно некуда деваться. — То есть, ты хочешь сказать, — тянет Дазай, хмурясь, — что я могу попасть неизвестно куда? Куда ты вообще меня ведёшь? Чуя паникует, прямо сейчас, когда тормозит и чуть не падает. Его спасает трость и нежелание быть неудачником на глазах у того, кто предполагается слабым и непонимающим. Ну, проводник хочет найти своих коллег и попытаться спихнуть свою работу на них. Это… Непрофессионально, но что здесь ещё можно сделать? Чуя вообще не понимает, какого черта у этого бинтованного нет пути на небеса. Упокоился с миром, ага. Накахара вообще может сказать ему о том, что, кажется, его никто и не ждал здесь? — У тебя нет дороги до небес, — признается Чуя с тихим вздохом. Только что он одержал победу в тяжёлой схватке со своим мозгом за право сказать это. — Такого никогда не было, и я сейчас хочу найти других проводников. Может, кто-то встречался с таким. Накахара уверен, что никто в жизни такого не встречал. А в следующую секунду он не уверен вообще ни в чем, особенно в себе, ведь этот умерший абсолютно точно хочет разрушить его нестабильное душевное равновесие. — А ты уверен, что проблема не в твоих глазах или чем-то таком? — легкомысленно предполагает Дазай, прибивая Чую к этой теплой защищающей земле ржавыми гвоздями. — Твои друзья тебя не засмеют за такое? Накахара даже на каплю не уверен, что сможет осторожно уйти от разговора без драки. Он вообще не хочет иметь дело с этим. Этот умерший сможет позаботиться о себе сам, с его-то подвешенным на всякие уничижительные комментарии. И Накахара смотрит вниз, пытаясь успокоиться и произнести ровным тоном: «Иди к черту, ты, идиот, да хоть провались обратно на землю, я вообще не хочу тебя видеть». Или что-то в таком духе. Опустив взгляд на трость, Чуя вздрагивает. На ней куча засечек, бесконечных имён, и где-то с недавно высеченным «Рюноскэ Акутагава» виднеется знакомое «… Дазай». Надпись старая, стеревшаяся, и это может быть любой родственник нынешнего подопечного, но Накахара физически чувствует, как ужас хватает его за острый локоть и, прокалывая острыми когтями его кожу, проникает могильным холодом куда-то внутрь, сворачиваясь внутри холодным клубком. Он ощущает, как внутренности переворачиваются, а абстрактное сердце пытается выскочить из его грудной клетки. Он не помнит ни одного человека с такой фамилией. Он не помнит, кого провожал перед тем, как высечь эту надпись, что уже почти не видно за кучей других засечек, имён и фамилий. Он не помнит, кто такой «… Дазай».