Инверсия

Володя в ужасе распахнул глаза. Нервный импульс приказал ему немедленно вскочить и бежать, но он только дёрнулся, и ослаб, слушая, как обезумевшее сердце разгоняет отравленную кровь. Холодный ветер ворвался в форточку номера, с грохотом распахнув её. А лоб наоборот покрылся испариной. Живой. Он всё ещё живой. Вчера он был этому рад, а сегодня от этой мысли у него сводило кишки. Слишком уж он много натворил, слишком много наследил. Оставаться в живых означало столкнуться с последствиями. Каков же идиот! Выложил всё как на духу в том письме, во всём признался. План был идеален! Но прежде чем Володя смог отправить себя прямиком в ад, к нему явился Ангел. С сигаретой, лопатой, и с похмелья. Желудок скрутило. Володя застонал и кое-как сполз с измятой, испачканной постели. Лёг на пол, прижался пылающей щекой к прохладному полу. Прикрыл глаза. Записка лежала в сейфе, где утром её, разумеется, нашёл отец. Лев Николаевич не был Володе родным отцом, но и отчимом его назвать было нельзя: он растил его с пелёнок. Женился на матери, когда та была в положении, принял чужого ребёнка как своего, и ни разу в жизни не говорил об этом. За это Володя был ему благодарен. Лев Николаевич кормил пасынка, одевал, учил, воспитывал. Растил из него мужчину, как он считал, действительно правильного: разумного, надёжного, трудолюбивого. Но полюбить так и не смог. Лев Николаевич открывает сейф, чтобы забрать оттуда наличные. Наличные нужны для обхода налогов – иначе бизнес не построишь. Записка сразу бросается в глаза, ведь ещё вчера её здесь не было. Он берёт в руки сложенный вдвое лист офисной бумаги, небрежно разворачивает. Бегло читает. Взгляд запинается за строчки «лечение не помогло» и «я до сих пор его люблю». У себя в голове Володя видит, как свирепеют, наливаются кровью его глаза. Несколькими глубокими вдохами он успокаивает себя, и дочитывает до конца. С невозмутимо каменным лицом сминает бумажку. Бросает в урну. Молча садится в своё широкое кожаное кресло, берет трубку, набирает номер. Бросает несколько коротких фраз. Больше и не нужно. Люди на том конце привыкли получать информацию кратко, чётко и по существу. Затем отец кладёт трубку и сидит в тишине, уставившись в одну точку. А потом вскакивает и со страшным рёвом переворачивает стол вместе с компьютером, принтером и бумагами. С горем пополам, Володя дополз до ванной. Кафель под голыми ступнями был ледяным, а зеркало напротив – грязным. Отражение между брызгами зубной пасты и чего-то бурого принадлежало испуганному мальчишке, но никак не почти тридцатилетнему заместителю гендиректора строительной фирмы. Володя внимательно посмотрел на своё лицо. В нём не было ничего даже отдалённо напоминающего Льва Николаевича. А столь нелюбимые Володей раскосые глаза так и вовсе недвусмысленно намекали на то, что мать его нагуляла. Так говорили все бабки у их подъезда, продавщицы в гастрономе за углом, алкаши у гаражей. Нагулянный мальчишка с детства считал себя неправильным, не таким как другие. Таким и вырос. Успешно мимикрировать под толпу не составляло особенного труда, но настоящее рвалось наружу. Вечно держать его взаперти Володя не смог бы. Итак, отец всё узнал. И, безусловно, уже отправил на его поиски знакомых псов. Точно так же он поступил, когда с солидной пачкой отцовских денег исчез его племянник, Володин двоюродный брат, тоже Владимир. Что было потом, Володе даже вспоминать не хотелось. Тот отчаянный вопль Вовы, который он случайно услышал через телефонную трубку, врезался в память осколком гранаты, и кровоточил каждый раз, когда Володя смотрел на злящегося отца. А ведь раньше отец этих псов презирал. Володя пытался объяснить ему, что без дружбы с бандитами в нынешние времена бизнеса не построишь, но тот упирался. А потом узнал вкус денег, и озверел. Братки стали ему не просто вынужденными партнёрами, а товарищами. Он даже женил сына на дочери одного из них – идиота Брагинского. Повязался с ними кровью. И как итог – положил на закон большой и толстый. «Товарищи» у отца были серьёзные: почти все местные бандюги ходило под этими товарищами. Дельцы помельче, рэкетиры, наркодилеры и их клиенты – целая сеть. Без малого почти весь город. Значит, найти его – Володю – живым или мёртвым, им не составит труда. - Маааать твою, - простонал Володя, глядя на себя в зеркало. Что они с ним сделают, когда найдут? Изобьют? Изувечат? Изнасилуют? Или просто приволокут и позорно бросят отцу в ноги? Володя не знал. Все дела с «товарищами» вёл отец, Володя их не касался. Соответственно, и личных связей он не имел: вступиться за него во всём Харькове было некому. Володя досадливо сплюнул в раковину. Столько лет строил бизнес, и не обзавёлся ни одним значимым знакомством! Идиот! Только Юрочка у него был – десять лет воображаемый, а вчера – настоящий. Володя вскинул голову и взглянул в свои испуганные светло-серые глаза, чуть прикрытые ненавистным эпикантусом. Юрка! Мало того, что Володя подверг опасности себя, так ещё и Юрку! Вчера их мог кто-то видеть, а это значит, что его уже могут искать! Дрожащими руками Володя открыл кран, наскоро плеснул себе в лицо ледяной воды и бросился одеваться.

***

Старый звонок был давно сломан, или может, за играющей в квартире музыкой его не было слышно. Окончательно вдавив кнопку внутрь, Володя принялся яростно стучать в высокую, обшитую дерматином дверь, распугивая соседей. Спустя две вечности, дверь всё же открылась. Володя увидел Юрку: удивлённого, растрёпанного, одетого в одни только растянутые джинсы, и с палитрой в руках. Запястья и даже торс его были испачканы тёмными красками. Из недр квартиры лилась «Каменное дно» Агаты Кристи. - Володя? - спросил Юрка, - что-то случилось? - Случилось, Юр, - поджал губы Володя, - можно войти? - Конечно, - Юрка посторонился. Володя прошёл в сумеречный, пахнущий нафталином коридор. Юрка повозился с замком, и прошмыгнул в комнату, убавил звук. Вернулся, выжидающе уставился на гостя. Володя помялся, натянуто улыбнулся: - Ты рисуешь? - Немного, - смутился Юрка. - Покажешь? - Незаконченные работы дилетантам не показывают, - нарочито вальяжно схохмил Юрка, и пригласил за собой. Он привёл Володю в комнату, будто вырезанную из прошлого. В пыльном полумраке тонули старые обои, диван, ГДРовская стенка и люстра с бахромой. Задёрнутые шторы светились золотым. Повсюду валялись тюбики краски, кисти, комки бумаги и пустые бутылки. Пахло спиртом и чем-то ещё, неприятным. В центре комнаты стоял большой облезлый мольберт, с воткнутым в него гигантским – до потолка – полотном. При ближайшем рассмотрении полотно оказалось плотной картонкой, из тех, во что упаковывают крупную мебель. Нарисованное же на нём представляло собой нечто неясное, тёмное, абстрактное. Володя предположил, что это, должно быть, фон. - Знаешь, кто это? – спросил Юрка, очаровательно по-хулигански ухмыляясь. От этой улыбки у Володи к паху прилила кровь. - Кто? – стыдливо спросил Володя. - Ты. Сердце сладко сжалось, и без того мутный взгляд застлала влага. - Я? – переспросил потрясённый Володя. - Ну да, - подтвердил Юрка, наконец положил палитру на заваленный стол, и плюхнулся на натужно скрипящий диван. Как же мастерски Юрка умел обезоруживать Володю, заставлять его забывать обо всём, даже о самом важном. Володин взгляд скользнул к полу, и лицо его снова стало озабоченным: - Ты много пьёшь, - вытерев слёзы, угрюмо сказал он, - у тебя проблемы с алкоголем? - У меня творческий кризис. Мучаюсь почти полгода уже. Пью, да. А как тут не пить? Анька мне мозги распиливала, почти все клиенты отвернулись, и с работы меня попёрли. Но вчера, увидев тебя, я наконец вдохновился, клянусь всем на свете. Чувство, сравнимое, пожалуй, с абсолютным счастьем. Только не как обычно, не благодаря – а вопреки. - Тебя уволили, – скорее констатировал, чем спросил Володя, сам себе напоминая отца. - Ага, - легко ответил Юрка, - вот, последний шанс свой отрабатываю. В Германии остался один человек, который в меня верит, не смотря ни на что. Я с его заказом мучаюсь уже второй месяц, и только сегодня утром меня как током ударило. И я начал рисовать тебя. Вернее, чувства, которые ты во мне вызываешь. Володя ещё раз взглянул на картину. Юркины работы всегда завораживали его, в них можно было разглядеть переживания, которые испытывал автор на протяжении создания. Володя любил читать Юрку по его рисункам. В этот раз от его работы веяло страхом и мучениями, даже ненавистью. Никакой нежности там и в помине не было. Хотя картина была не закончена, а Володя был дилетантом. Самойлов старший меланхолично пел из магнитофона:

«Сердце твоё двулико Сверху оно набито Мягкой травой А снизу каменное, каменное дно»

Володя поднял на Юрку полный печали взгляд и сказал: - Юра, тебе нужно срочно уехать.