Инверсия

- Чего? – не понял Юрка. - Тебе нужно уехать, - повторил Володя, - Прямо сейчас собрать вещи, купить билет, и лететь обратно в Германию. Тебе опасно здесь оставаться, из-за меня. Я… Я влез в крупные неприятности. Я идиот, Юр… - Что случилось? – посерьёзнев, спросил Юрка. Володе стало невыносимо стыдно смотреть на его нахмуренные брови. Он не знал, что придумать, да и соврать ему, наверное, не смог бы. - Что у меня за проблемы – это дело десятое. Тебе нельзя находиться здесь, ты должен уехать как можно скорее. Ради твоей безопасности, - тошнотворно знакомым тоном – тоном своего отца – произнёс Володя. Ему самому стало от себя противно. Даже признаться в том, что обосрался не может! - Я должен знать, зачем мне нужно уехать. Это не входило в мои планы, на секундочку. У меня работа только пошла, а ты хочешь всё сломать. - Юра, пожалуйста!.. – изможденно взмолился Володя. Струны внутри натянулись, он весь напрягся. Мышцы закаменели. Он играл желваками, стараясь успокоить разрастающуюся бурю в груди. - С места не сдвинусь, пока ты мне всё не расскажешь, - тоном, не терпящим возражений, отрезал Юрка. - Что ты хочешь знать? – внезапно вспыхнул Володя, - Подобности того, как я опозорился?! Как по своей тупости и трусости подверг опасности не только себя, но и тебя – человека, которого я больше всего на свете люблю?! Как меня ищет вся шушера города, а среди неё серьёзные дяденьки со стволами? Ты хоть понимаешь куда ты приехал, Юра?! Понимаешь, что стало с нашей страной, во что она превратилась? Я тебе скажу! Она развалилась на гнилые куски, смердящие беззаконием и животной жестокостью! Этой страной правят ебучие зэковские понятия, Юра! Здесь попасть в немилость к какому-нибудь богатому буратино значит, что ты труп, и хорошо если не изуродованный! - Что ты сделал?.. – осторожно спросил Юрка, вжавшийся в диван. Володя замер, сделал пару глубоких вздохов. - У моего отца связи с местными братками, - сказал он, прикрыв глаза. Заныла переносица, и он помассировал её пальцами, - Я сделал глупость: во всём ему признался. Оскорбил его страшно. Но не в лицо, в лицо бы не смог. Побоялся. Оставил записку и ушёл. - В чём признался? - Во всём, - Володя присел на пуф и устало посмотрел на зашторенные окна, - что влюбился в тебя в лагере, что лечение не помогло. Что смотрел на других парней, но всё равно возвращался мыслями к тебе. Твоего имени, конечно, не называл… Что Свету никогда не любил и не хотел, что трахал её через силу, или представляя тебя. Что неисправим, и что ненавижу себя за это… - Нахрена? Нахрена ты всё это ему рассказал, если знал, какой он? - Потому что я устал, Юр. - О чём ты думал? – всплеснул руками Юрка так, как делают только творцы, - что ты потом делать собрался?! - Ничего. - Что значит ничего?.. – негромко спросил Юрка, насторожившись. - То и значит. Вчера я должен был умереть, и дело с концом. Взял отцовский пистолет, поехал под иву. Хотел, значит, закончить там, где всё началось… А там ты. Володя до боли сцепил пальцы. Сил посмотреть Юрке в глаза не было. - Че ты хотел сделать?.. – ошеломлённый Юрка медленно поднялся с дивана. Володя молчал. Сжал зубы так, что заболели виски. Юрка тяжело сопя, заметался по комнате. Наткнулся на журнальный столик с испачканными в краске тряпками, с грохотом перевернул его. Рявкнул что-то неразборчиво, пнул диван – тот треснул. Снёс со стола краски и стакан с водой. Стакан разбился. Подошёл к стенке и ударил. Зазвенела посуда и зеркала, на деревянной дверке осталась сеть трещин. Юрка вскрикнул от боли. Подошёл к Володе, который весь напрягся, готовясь к удару. К очередному заслуженному удару. - Тупой ты баран! – крикнул Юрка ему в лицо, и тут же отстранился. Володя судорожно вздохнул. С полминуты в воздухе висело раскалённое докрасна молчание. Володя сидел, обхватив себя руками и сжавшись. Юрка стоял, отвернувшись к стене. - Почему? – спросил Юрка, вспоров тишину. В голосе его слышались слёзы. Володя снова ощутил колючую волну стыда, и зажмурился. Юрка повернулся к нему, повторил свой вопрос. Володя задрожал всем телом. - Да потому что это не жизнь, Юра, - едва сдерживая рвущуюся боль, проскулил он, - не жизнь… Юрка приблизился, присел перед ним на корточки. Володя содрогнулся, всхлипнул, расцепил руки и бросился к Юрке. Обвил его за шею, повис на нём, и заплакал. Юрка крепко сжал его в ответ. Юркины плечи и шея были горячими, живыми. Володя на секунду представил себя лежащим в гробу, с разнесённым в клочья лицом, похожим на адский цветок из крови и протухшего мяса, и скорбное, бледное от ужаса лицо Юрки над ним. И застонал в голос. - Я здесь, здесь, - прошептал Юрка, ещё сильнее сжимая его, - давай, выпусти это дерьмо, оно тебе ни к чему. Оно тебя травит. - Я тебя люблю, Юра, - приглушённым, свистящим шёпотом сказал Володя, дрожа, - я так сильно тебя люблю… Юрка молчал, только тяжело дышал и прижимал Володю к себе. Ничего не ответил, и не оттолкнул, не отстранился ни на секунду. - Какой же ты дурак, - наконец, сказал он, - какой был тогда, в лагере, такой и остался. Володя только сильнее зажмурился и быстро закивал, не поднимая головы с Юркиного плеча. Они сидели так бесконечно долго, посреди душной, захламлённой комнаты. Соседи шумели за стеной, наверху кто-то уронил и разбил тарелку или бокал. На улице проезжали машины, дворовые мужики, матерясь, чинили мотоцикл. Солнце клонилось к закату, окрасив шторы, а заодно и всю квартиру, в удушливо оранжевый. - Знаешь, почему я ударил тебя под ивой? – спросил Юрка, усаживаясь на диван и закуривая. Володя сел рядом с ним. - Потому что думал, что ненавижу тебя. Сейчас я стыжусь этой своей ненависти, но в тот момент я думал, что это ты во всём виноват. Влюбил меня в себя, потом бросил. Но это ведь я сам влюбился, - Юрка поглядел на Володю со странным восхищением, - просто ты был самим собой, и всё. И то, что я связался с Йонасом – это я искал похожих ощущений. Володю неприятно кольнуло упоминание чужого мужчины в жизни Юрки, но он был настолько эмоционально выжат, что сил на негодование уже не было. И вообще, какое право он имел злиться на это после того, как действительно бросил Юрку? Оставил его наедине с собой, лишил счастья и себя и его. Глупый, надменный, жестокий и трусливый поступок. - Йонас хороший человек, - продолжал Юрка, глядя на сигарету, - никогда меня не обижал, уважал моё мнение и свободу. Мы познакомились с ним глупо: меня с компанией занесло с гей-бар, и он купил мне выпивки. Подумал, что снял меня, представляешь, - Юрка усмехнулся, - я ему такой разнос устроил! Разозлился, что какой-то старый болван меня принял за шлюху. Но через полчаса мы уже смеялись над этим глупым недоразумением. А через месяц я ушёл от Аньки. Переехал к нему. Думал, что будет что-то вроде нас. Прикинь, каков осёл, Володь? Думал, что он заменит мне тебя. Тебя, который вечно стоял между мной и Анькой, невидимый, неощутимый, но реальный. С Анькой мне всегда было как-то «не так». Я любил её по-своему, но это ни в какое сравнение не идёт с настоящей любовью. А Йонаса я не любил ни дня. С ним было прикольно – он умный, начитанный, рассказывал клёвые истории из своей жизни, советы давал. Трахался самозабвенно. Любил, правда, всякую дичь… Но то Германия, немцы, там такое в ходу, - Юрка рассмеялся и чуть закашлялся от дыма. Володе тоже дым слезил глаза и жёг лёгкие, но он молча слушал Юрку. Стены и потолок давили, эгоистичная обида душила, но он смиренно принимал всё, что слышал. Раз уж выжил, то хотел стать лучше, и решил начать прямо сейчас. - Так и не нашёл я с ним того, чего искал. Не нашёл тебя. Дурацкие квадратные очки – всё, что у вас было общего. Я понял это, и потерял всякий вкус к жизни. Пытался писать, но выходил один мусор. Знал бы ты, Володя, сколько картин я сжёг на заднем дворе! Они мне были так противны, что я видеть их не мог, ни то что продавать или выставлять. Душок у них был, знаешь ли, гнилой, - Юрка снова закашлялся и разогнал дым ладонью, - потом я к Аньке вернулся. Она меня презирала, но не прогнала. Потом оттаяла. А вот я нет. Я пить начал, страдал. Не мог ни любить, ни писать. Работал только с утра до ночи, деньги зарабатывал. Жизнь стала похожа на идеально выглаженную простыню – ровную, белую, до невозможности предсказуемую, и совершенно неинтересную. Не жизнь, а немецкая мечта! А я подумывал пойти утопиться. Персональный ад для творца. Володя горько усмехнулся. - А потом эта новость, - сквозь зубы сказал Юрка, дотягивая уже бычок. - Какая новость?.. – тихо спросил Володя. Живот снова неприятно скрутило. Дурное предчувствие забралось в него и ворочалось, как богомерзкий неестественный плод. Володе захотелось, чтобы Юрка положил ему на живот свою тёплую ладонь. - Думаешь ты один такой несчастный? – внезапно резко поинтересовался Юрка, и нервно задёргал ногой. Попытался покурить уже потухший бычок, разочарованно выбросил его, - зря я связался с этой «культурой». Зря пошёл в этого треклятый бар. Зря трахался с Йонасом. - Что случилось? – ужасная догадка ржавым шилом воткнулась под лопатку, и Володя стал примой как струна. На лбу выступила испарина, и он снова потянулся к лицу, чтобы поправить несуществующие очки, и наткнулся на пустоту. - Диагноз ещё не подтверждён, - сказал Юрка, - я сдал кровь. В ближайшие пять дней мне сообщат результаты. Но у Йонаса положительный. Он сообщил мне на днях… Володя клацнул зубами. Уставился на удивительно спокойного Юрку. - Ты не болен, - отрезал, - ни за что на свете не поверю, что ты болен этой дрянью. Это я должен был заболеть, это я – гей. А ты запутавшийся мальчишка, которого я соблазнил. Это я виноват во всём. - Сначала я тоже так думал, - фыркнул Юрка, - но вскоре понял, что только я один несу ответственность за свои поступки. Голова на плечах у меня есть, только моя вина что я её не использовал по назначению. - Вы… - фраза застряла у Володи в глотке, но он таки-выдавил её, - вы с Йонасом предохранялись? Юрка утвердительно покачал головой. - Тогда шансы на то, что тревога ложная, удваиваются. - Как по мне, есть только два исхода: да или нет. Пятьдесят на пятьдесят, - парировал Юрка, - вероятность в этом случае просто умные слова. Шурша шинами, у подъезда встала машина, раздался гудок. Володя подскочил с дивана, и прижался к стене у окна. Аккуратно приоткрыл штору и выглянул. Юрка инстинктивно пригнулся, уставившись на Володю. Внизу стояла зелёная копейка с мятым крылом. Вряд ли отцовские псы выбрали бы настолько приметную машину. Хотя, чем чёрт не шутит… Из авто вышли двое мужчин – как полагается, в кожаных куртках, с неприветливыми лицами, и направились в дом. Володя сглотнул горькую слюну. А может не за ним? Может быть за соседом? У кого-нибудь здесь обязательно бабок дохуя, или язык длинный. Володя простоял, неудобно изогнувшись, ещё минуты три, пока те двое в куртках не вывели из подъезда расфуфыренную цацу на каблуках. Один из амбалов галантно открыл перед ней дверцу машины, и она села внутрь. Сам он сел за руль, а его товарищ – рядом. Копейка запыхтела и тронулась. Володя выдохнул. - Ложная тревога? – напряженно поинтересовался Юрка. Володя кивнул. - Володь, поехали со мной, - сказал Юрка, - в Германию. У меня там друзья, они помогут. Начнём там всё заново. Будем жить вместе, попробуем вернуть то, что потеряли по глупости. Только ты и я. У нас всё получится. Володя обалдевши посмотрел на него: - А как же Анечка? - Анька простит, всегда прощает, - отмахнулся Юрка, - мы с ней не больше, чем друзья, всегда были. Мучились только. Ты главное соглашайся, поехали. Я все устрою. Володя поджал губы. - У меня даже заграна нет… - Всё сделаем! А пока заляжем где-нибудь в глуши, может домик в пригороде снимем, - у Юрки загорелись глаза, - представляешь, как это будет: деревенская изба где-нибудь на берегу безымянной речки, запах леса, рыбалка, ты и я. Володя неосознанно улыбнулся, но сразу же стряхнул с себя эту улыбку. Он привык мыслить рационально, а это всё больше напоминало сладкие мечты. Слишком уж хорошо звучало. В жизни так не бывает. Нет, определённо не бывает. Жизнь – мрачная шутница, уж точно не щедрая добрячка. Он уже вляпался по самое набалуйся, и дальше будет только хуже. Так хорошо, как описал Юрка бывает только в сказках. А сказки для того и рассказывают, чтобы дети засыпали скорее, думая о хорошем, пока за окном наркоман убивает бабушку ради дозы. Володя вздрогнул, когда Юрка неожиданно взял его за руку. Уставился на него широко распахнутыми глазами. - Ты застрял в болоте, Володь, - сказал Юрка, - и это болото ты сам себе придумал. Он приблизился слишком сильно. Носом он почти касался Володиной щеки. Сердце колотилось, как бешенное, разгоняя по телу приятную, головокружительную сладость. Володя закусил губу. - В твоей голове столько мыслей, - прошептал Юрка, касаясь губами Володиной шеи. Он прижался, просунул колено между Володиных ног, руками упёрся в стену. Провёл носом по шее вверх, к уху, по скуле. В глазах у Володи помутилось: хотелось повернуться к нему, жадно впиться в любимые губы, сграбастать его за плечи. Но неясный страх остановил его. Конечно, Володя знал, что ВИЧ не передаётся через поцелуй, но скверное чувство камнем повисло на душе – мучительное, мерзкое. Он замер, не в силах пошевелиться. Юрка поднял голову, нашёл губами его губы. Володя не ответил, только закрыл глаза. - Один невинный поцелуй, большего не прошу, - шепнул Юрка: в голосе его скользнули умоляющие нотки. Юрка провёл языком по Володиной верхней губе. Под закрытыми веками вспыхнули огни, член, зажатый ширинкой, требовательно запульсировал. Плевать, на всё плевать. Если не сейчас, то никогда! Володя не выдержал. Поцелуй был горьким от страха и солоноватым от непрошеных слёз, но от того ещё более развязным. Володя вжимался в Юрку всем телом, лизал его подбородок, кусал губы. Держал крепко, до синяков, сжимал за жёсткие волосы. Подминал под себя, болезненно жаждал раствориться в нём. Разделить с ним чуму, которой глупый Юрка наглотался. Вылизать, высосать, вырвать её из него. Забрать болезнь, умереть за него. Они свезли штору, сорвали её с карниза. За грязным окном солнце закатывалось за горизонт.