Дурное влияние

      Ни он, ни Каччан не говорят о том, что Изуку назвал для себя "инцидентом в классной комнате", но случившееся также не проходит бесследно. Если поведение Кацуки раньше можно было назвать дерзким, если не вульгарным, заигрыванием, то после Того Самого Дня Каччан словно получил полный карт-бланш на свои действия и осмелел окончательно.       Слава богу, при большом скоплении людей Кацуки по-прежнему не заходит дальше легких шлепков по заднице, но когда Изуку оказывается один или в окружении небольшого числа одноклассников, то для него становится почти обыденностью обнаруживать руки Кацуки на себе в самые неожиданные для себя моменты. И что удивительно… в половине случаев эти прикосновения нельзя даже назвать сексуальными, но почти всегда они чересчур тесные, личные.       Кацуки может запросто подойти к нему сзади, обнять за талию и положить голову на плечо.       Иногда он просто прижимается лицом к растрепанным как всегда кудрям Изуку, и никто не может понять, почему это, едва ли не самая невинная из его выходок, заставляет веснушчатого юношу неистово краснеть: никому и в голову не может прийти, что Кацуки прижимался к его волосам похожим образом некоторое время назад после, пожалуй, самых интенсивных ласк, которые происходили до этого момента между двумя парнями.       Иногда это просто быстрые, скользящие движения ладони по шее, спине или пояснице Изуку, которые точно так же вызывают в нем воспоминания, к которым он пока не знает толком, как относиться.       Тем не менее, любимой и наиболее приковывающей к себе интерес Кацуки частью тела его соперника по-прежнему остается его задница, которой тот теперь уделяет еще больше внимания и, Изуку рискнул бы даже сказать, любви. Потому к ставшим уже привычными не только для самого Изуку, но даже его одноклассников, шлепкам, Кацуки теперь периодически находит время чтобы остановиться и ощупать её: либо легонько сжав целую горсть упругой плоти в своих руках, либо мягко скользя и поглаживая ткань, скрывающую два крепких подтянутых полушария.       Изуку почти ожидает, что в какой-то момент обнаружит своего "соперника" (как теперь вообще стоит называть их отношения?!), обнимающим его ноги, чтобы нежно прижаться к его заднице щеками.       Иногда Изуку не может избавиться от ощущения, будто Кацуки не просто не хочет, а просто физически не может держать свои руки подальше от него. Всё это, разумеется, смущает его сверх меры, и Изуку не настолько смел, чтобы ответить Каччану с таким же уровнем бесстыдной наглости, но он по-своему старается не оставаться в долгу, когда буднично похлопывает Кацуки по широкой грудной клетке, нежно ерошит светлые волосы, когда тот обнимает его из ниоткуда или в целом старательно ведет себя так, будто поползновения Каччана не вызывают у него особой реакции, что в свою очередь смущает, сбивает с толку или просто-напросто невероятно выводит из себя Кацуки.       В душе он знает, что ему, вероятно, стоило бы противостоять Каччану и серьезно с ним поговорить: Кацуки всё больше ведет себя с ним так, будто они уже находятся в отношениях, хотя на деле ни о чем подобном даже речи не заходило. Но, если быть совсем уж честным, есть что-то невероятно волнующее в их единодушном избегании этой темы и странном неловком танце, целью которого как будто служит желание как можно больше смутить или завести другого.       Это всё, конечно, имеет свою цену, и жертвами этого самого танца становятся несчастные, ни в чем не повинные одноклассники, которые ломают себе головы, пытаясь понять изменения в динамике чудо-дуэта, или просто-напросто мучительно переживают вторичный стыд, наблюдая за их общением.       Конец всему этому странному взаимодействию наступает совершенно неожиданно, после одной из многих-многих ночных тренировок, которая по сути является для них обоих способом сбросить пар и избавиться от витающего вокруг его и Каччана сексуального напряжения. Изуку понимает, что и этот способ перестает приносить результаты, когда Каччан кидает его на маты и придавливает своим телом и просто держит под собой, напряженно глядя в глаза. У Изуку уже в который раз за последние дни возникает впечатление, будто Каччан собирается с силами, чтобы что-то ему сказать, но не может заставить себя сделать это.       Взмыленные, тяжело дышащие, мокрые от пота, они остаются такими почти целую вечность, прежде чем Кацуки глухо ругается, вскакивает и сбегает, а Изуку устало откидывается на пол и какое-то время просто приходит в себя. Всё его тело ноет от напряженного, жестокого боя, из которого он только что вышел, но горячее, тянущее чувство внизу живота и нервная дрожь, пробегающая по его телу, не имеют с недавней дракой ничего общего.       Изуку прикидывает, сможет ли он незаметно облегчить своё состояние в душе или придется ждать, пока он сможет вернуться в комнату и подрочить себе там.       Кацуки нигде не видно, когда Изуку покидает зал и идет в общую душевую: время близится к ночи, так что риск встретить там кого-либо минимальный. Он сбрасывает с себя промокшую от пота одежду, входит в кабинку и возится некоторое время с регуляторами подачи воды, пока наконец-то не находит нужную температуру и не расслабляется под горячими струями, которые приятно пробегают по телу, расслабляя мышцы, смывая пот и усталость, но ничего не могут поделать с томящей неудовлетворенностью, которая в последнее время стала практически постоянной спутницей Изуку.       Кацуки, будь он неладен!       А потом к нему прижимаются и обнимают за талию сзади, и на этот раз Изуку даже не нужно оборачиваться или слышать голос, чтобы знать, кто это. Холодные губы сразу же прижимаются к его шее, и Изуку слегка откидывает голову в сторону, облегчая доступ. Его партнер одобрительно мычит, ладони настойчиво ласкают живот, двигаются по рельефным линиям пресса, поглаживают его бока, в то время как свидетельство его возбуждения упирается прямо между ягодиц Изуку. – Каччан, – выдыхает Изуку, чувствуя, как его голова начинает кружиться от множества ощущений, которые разом атакуют его со всех сторон. – Помедленнее… – Не могу, блять, – отзывается Кацуки, с явной неохотой отрываясь от того, чтобы сосредоточенно помечать кожу под своими губами. – Деку… Изуку, ты понятия не имеешь, что ты со мной делаешь, – ворчит он.       Кацуки целует его спину, не прекращая касаться везде, где только может дотянуться. Его губы проводят путь вниз по позвоночнику, и Изуку вздрагивает, когда эти губы целуют его поясницу, а руки Кацуки перемещаются на его ягодицы.       Оглядываясь назад, он сталкивается с видом, который никогда не ожидал увидеть: Каччан стоит перед ним на коленях. Он не кажется смущенным, несмотря на очевидный румянец на щеках, а рубиново-красные глаза поблескивают вызовом. – Собираюсь испортить тебя. И ты полюбишь каждую секунду этого, – зловеще обещает он, и, несмотря на мрачную угрозу, Изуку чувствует, как жар скапливается внизу его живота.       Он еще никогда не был настолько твердым.       Изуку приходится протянуть руки и упереться о холодный кафель душевой, когда он чувствует, как зубы впиваются в мягкую кожу ягодиц, в то время как сильные руки Кацуки крепко и неумолимо сжимают его бедра, не позволяя отстраниться. Кацуки, похоже, не собирается сдерживаться, и Изуку кажется, будто он собирается прокусить кожу до крови, но тот ограничивается лишь сильными укусами, которые почти наверняка будут оставаться на Изуку еще как минимум неделю или больше.       Эта мысль не должна возбуждать его настолько сильно.       Кацуки между тем уже покрывает места укусов быстрыми поцелуями, будто сглаживая недавнюю грубость: Изуку не успевает никак отреагировать на это, потому что его разум внезапно оказывается пустым, когда он чувствует, как ладони Каччана ложатся на его ягодицы, чтобы медленно раздвинуть их, заставляя его чувствовать себя открытым как никогда прежде. Не может же Каччан всерьез собираться… – Хватит ерзать, – вмешивается в его паническое течение мыслей Кацуки, и кожа Изуку внезапно чувствует несильный шлепок по заднице. – Расслабься, получай удовольствие, черт возьми, и дай мне получить своё.       Изуку мало что может возразить на это и, честно говоря, он даже не уверен, что хотел бы возражать. Он слегка расставляет ноги и выгибает спину, так чтобы Каччану было удобнее, и слышит одобрительное мычание… а затем чувствует как в него проникает язык, широкий и влажный, и закусывает губы от неожиданности.       Кацуки ласкает его почти с садисткой медлительностью – тщательно и сосредоточенно. Разум Изуку крутится по спирали, особенно когда Каччан не ограничивается только одним видом ласки, а протягивает руки, чтобы коснуться его члена одной, обхватывая горячий ствол и неторопливо поглаживая его вверх и вниз, а другой перебирает его яйца. Все чувства Изуку сосредотачиваются внизу, в тех местах, которых касается Кацуки, и он чувствует себя слабым, безвольным – будто послушная глина в умелых руках, смутно думая о том, что в таком состоянии Кацуки, вероятно, мог бы сделать с ним что угодно и он даже не стал бы возражать.       Изуку не замечает, в какой именно момент к языку Кацуки присоединяются его пальцы, но не собирается возражать, особенно когда они быстро находят ту точку, которая заставляет его ноги превращаться в желе, а все чувства взрываться от чистого наслаждения. До слуха Изуку доносятся слабые стоны и глубокие вздохи, и ему требуется несколько секунд, чтобы осознать, что эти звуки производит он сам.       Кацуки останавливается ровно в тот момент, когда Изуку уже в секундах от того, чтобы кончить. – Каччан, я же почти….       Изуку нетерпеливо оглядывается, глядя на него с возмущением, но прикусывает язык, потому что подонок только посмеивается, поднимаясь на ноги. Кацуки прижимается к его спине, пока его ладони сжимают ягодицы Изуку – последний вздрагивает от горячего дыхания, прямо напротив его уха. – Так не пойдет, похотливый задрот. Если хочешь кончить, то ты можешь сделать это только на моём члене, понятно?       Изуку стискивает зубы. – Ты такой злой… – Да или нет? – пальцы Кацуки впиваются в его кожу, а сам он прижимается сильнее к Изуку. – Или может мне просто оставить тебя так… – Не надо! – вырывается из Изуку раньше, чем он успевает сдержаться, и улыбка Кацуки становится диковатой. – Да? Тогда попроси меня об этом, – дразнит он. – Скажи, что ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, Деку. Умоляй меня.       Изуку чувствует, как Кацуки гладит себя за его спиной, пока острый взгляд красных глаз не покидает Изуку ни на секунду. Это ужасно нечестно, думает он про себя, потому что очевидно, что Кацуки возбужден не меньше, но ему просто нужно побыть собой и заставить Изуку просить. – Ну же, – торопит его Каччан, пока головка его члена скользит возле его отверстия, слегка цепляясь за край, почти проникая, но никогда не делая этого по-настоящему.       Изуку хочется его убить. Но еще больше – почувствовать внутри. Он зажмурился, облизывая губы. – Я тебя ненавижу, – признается он, пытаясь двигать бедрами, но Кацуки только рассмеялся в ответ, сдерживая его руками. – Да-да, и я вижу, как сильно. У нас полно времени, если только… – Каччан, я хочу, чтобы ты меня трахнул! – не выдержал Изуку, решая, что смерть от стыда будет предпочтительнее смерти от перевозбуждения.       В следующую секунду Кацуки практически сгибает его наполовину и без особых церемоний толкает свой член внутрь, едва позволяя привыкнуть к размеру. В этом нет особой нежности или осторожности, но что-то в том очевидном нетерпении, в почти осязаемом желании Кацуки соединиться с ним, в едва слышных стонах и хрипах, которые он издает, действует на Изуку особым образом, заставляя его возбуждаться сильнее и игнорировать первоначальную боль и неудобство: в конце концов, у него всегда был высокий болевой порог и огромная слабость к этому конкретному блондину.       Кацуки между тем внезапно становится неподвижным, Изуку слышит его тяжелое дыхание над собой, чувствует внезапное напряжение и начинает беспокоиться. – Всё в порядке? – спрашивает он слабым, задыхающимся голосом. – Блять, думал об этом неделями, сам-то как думаешь? – рычит Кацуки. – А, черт… просто… дай мне секунду… – стонет он.       Он не дожидается ответа: спустя пару мгновений Кацуки медленно отводит бедра, прежде чем рывком вернуться обратно, заставляя тело Изуку содрогнуться от резкого вторжения, а затем берет быстрый, почти брутальный темп, начиная буквально вбиваться в тело Изуку. Его громкие вздохи порой переходят в откровенное рычание, которое звучит на фоне влажных шлепков и задушенных стонов Изуку.       Кацуки просто такой… большой, заполняет его так правильно, и касается внутри так приятно, что Изуку едва удается удерживать себя в вертикальном состоянии: если бы не ладони Каччана, которые почти до синяков впивались в его бедро и живот, он бы, вероятно, уже давно съехал вниз.       Изуку может лишь смутно думать о том, что во всей этой несдержанности и грубости пробивается неопытность Каччана, как будто он и сам не знает толком, как себя вести. Он, разумеется, тоже девственник и ему совершенно не с чем сравнивать, но мысль о том, что он является для Кацуки таким же первым, как и Каччан для него, упрямо пульсирует в его сознании.       Изуку чувствует себя полностью поглощенным ощущениями: запахом Кацуки, который окружает всё вокруг, впивается под собственную кожу Изуку, пьянит и сводит с ума, руками, которые удерживают его с такой силой, словно Кацуки боится, что если он отпустит, то Изуку тут же растворится, громкими и непристойными звуками секса, которые они создают, и твердым неумолимым скольжением внутри него, которое не останавливается ни на секунду.       Кацуки же не дает ему прийти в себя: в какой-то момент он хватает Изуку за челюсть, заставляя повернуть голову под неудобным углом, а потом целует в губы с той же настойчивостью, с которой проникает в него внизу.       Изуку ничего не может поделать, только подчиниться этой безрассудной энергии. Удовольствие внутри него нарастает, чувства вскипают под кожей, грозясь разорвать её и вырваться наружу, с каждым рывком, с каждой фрикцией Кацуки он оказывается всё ближе к кульминации. Его рука тянется к собственному члену, сжимая его в кулак и отчаянно скользя по нему, пытаясь усилить ощущения, пока всё наконец не достигает своего пика: Изуку громко выдыхает, сжимаясь вокруг Кацуки, который лишь слегка сбивается с ритма, и кончает, стреляя липкими струями спермы, которую тут же смывает льющаяся вода.       Кацуки продолжает трахать его даже через оргазм, теперь прижимая к себе с такой силой, будто хочет буквально сплавиться с ним, проникнуть как можно глубже, стать единым целым, но и он не может продержаться достаточно долго: почти у самого пика Каччан толкает Изуку так сильно, что его колени подгибаются и он сползает на пол, вместе с Кацуки, который успевает вытащить в последний момент, чтобы залить спину и бедра Изуку собственным семенем.       Какое-то время они так и сидят на полу, устало прислонившись друг к другу, тяжело дыша и приходя в себя, под шипение льющейся воды. Ладони Кацуки лениво скользят по волосам Изуку, его голова покоится на обнаженном плече, грудь тяжело вздымается у самой его спины.       Когда зрение Изуку немного проясняется, он поворачивает голову и тянется за поцелуем, на который Кацуки охотно отвечает, притягивая Изуку еще ближе, а когда они расстаются, Изуку почти мимоходом отмечает, что Каччан тянется за его губами, будто не хочет отпускать так быстро. Это… на удивление мило, особенно учитывая то, что произошло между ними только что. – Это… было хорошо.       Кацуки смеется. – Хорошо? Пошел ты, это было чертовски охуительно. Полностью стоило ожидания.       Изуку не спорит, потому что ему нечего возразить. И всё же… ему всё еще хочется прояснить кое-что, даже если это кажется немного запоздалым. – Так… кем это делает нас?       Кацуки тут же напрягается от вопроса, и Изуку неожиданно начинает нервничать. В последнее время он был так избалован вниманием Каччана, что почти не чувствовал прежней неуверенности, но теперь кажется, что она начинает возвращаться. Разумеется, после случившегося, отрицать, что Изуку по крайней мере привлекает Каччана, бесполезно, но что если секс – это всё, что его интересует? Или даже…       Кацуки хватает его за плечи и маневрирует его телом так, чтобы повернуть лицом к себе, а затем берет за лицо двумя руками: – Деку, ты слишком громко думаешь. Я… блять, – Каччан вдруг неистово краснеет, и начинает казаться ужасно нервным и взволнованным.       Изуку смотрит на него во все глаза. Что происходит?       Кацуки бросает на него быстрый взгляд, а потом опускает глаза в пол. – Я… да, блять, почему это так сложно! Сука, ты мне… И это еще… да, твою же мать! – он вдруг вскакивает, закрывает регуляторы воды, чтобы выключить душ, а потом протягивает Изуку руку, побуждая тоже встать на ноги. – Каччан? – спрашивает тот удивленно, потому что кажется, что Кацуки хочет что-то сказать, но при этом не может сделать этого из-за того, насколько сильно это его смущает.       Кацуки делает глубокий вдох, потом внезапно разворачивает Изуку лицом к стене и прижимается сзади, кладя голову ему на плечо. – Каччан?! – Ты мне нравишься, задрот. Встречайся со мной! – бормочет Кацуки, и Изуку чувствует, как мозолистые пальцы взволнованно подрагивают на его животе.       Это кажется почти нелепым, что парень, который фактически инициировал их головокружительную близость, теперь стесняется и переживает, признаваясь в своей симпатии к Изуку, но каким-то образом это имеет даже слишком много смысла, когда дело касается Кацуки.       В конце концов, разговоры о чувствах никогда не были его сильной стороной: Кацуки всегда предпочитал словам действия.       Ну и надо ли удивляться, что вместо стандартных попыток привлечь внимание объекта своей симпатии, вроде комплиментов или приглашения на свидания, Кацуки пошел по самому экстремальному пути, вероятно считая, что он максимально прямо и доходчиво показывает свои намерения. Изуку неожиданно чувствует потребность рассмеяться, но ему не хочется заставлять Кацуки, который и так кажется теперь таким уязвимым и нервозным, волноваться еще больше. – Ну? – торопит его Каччан. – Какого черта ты молчишь?       Изуку протягивает ладонь и гладит его промокшие волосы. – Каччан, если бы я был против, я бы задетройсмешил тебя на другой конец города после первого шлепка по заднице, не говоря уже о том, что случилось только что.       Кацуки фыркает, явно стараясь не подавать вида о том, что он чувствует облегчение при этих словах. – Хах, я и так это знал, тупой задрот. В конце концов, должен был напомнить тебе, чтобы ты там ничего не надумал.       Он внезапно задумывается: – Но мы пока не собираемся говорить об этом нашим идиотам-одноклассникам, верно? – Совершено точно нет! – соглашается Изуку.       …да, Кацуки определенно дурно на него влияет.