Память Тьмы

Три месяца после победы

над Волдемортом.

Хогвартс.

Казалось бы, новая жизнь. Без Тёмных волшебников, без Пожирателей. С лучшими друзьями, в любимом месте. Всё должно было быть светлым и лёгким. Но что-то пошло не так. Гермиона Грейнджер по-прежнему жила тем самым днём. Днём, когда умер Добби. Днём, когда они чудом спаслись. Днём, когда у неё забрали самое дорогое — и вместе с этим забрали возможность быть счастливой.

Кабинет трансфигурации

— Профессор МакГонагалл, простите… не могли бы вы уделить мне время? Голос Гермионы прозвучал тише, чем обычно, хотя она и пыталась выдавить из себя привычную уверенность. — Ох, мисс Грейнджер, конечно, — профессор поправила очки, как делала это всегда, ещё с её первых курсов. Взгляд у неё был по-прежнему острый, живой. Столько лет прошло, а МакГонагалл оставалась неизменной — как сама скала Хогвартса. — Я хотела бы попросить вас объяснить тему заклинаний видения, — Гермиона улыбнулась, но улыбка вышла слишком напряжённой. — Конечно. Если вы не против, я могла бы проводить с вами дополнительные уроки. Вас устроит пятница в восемнадцать тридцать? — Да, конечно. У меня тогда обход, но… ничего, я справлюсь. — Не беспокойтесь, расписание будет меняться. Слово обход болезненно ударило по памяти. Первое дежурство без него. Пустота рядом. Она кивнула, развернулась, уже почти коснулась двери, когда за спиной раздался голос, от которого сердце предательски сжалось. — Мисс Грейнджер, мы всё ещё не нашли на должность старосты, со стороны мальчиков. Может быть, вы могли бы предложить кандидатуру? Секунда. Её дыхание стало прерывистым. МакГонагалл смотрела слишком внимательно, будто знала, что именно болит. — Простите, профессор… но мне безразлично, — слова сорвались холодно, почти грубо. Пальцы дрожали, когда она вцепилась в дверную ручку. Сердце било так, будто хотело вырваться наружу. Это его место. Только его. Коридоры давили на неё. Каждый камень помнил их шаги, каждое окно отражало их лица. Она бежала, не разбирая дороги, лишь бы дальше от всех вопросов. — Гермиона, ты в порядке? — голос Луны остановил её бег. Она даже не обернулась. Просто пронеслась мимо, чувствуя, как взгляд Лавгуд впивается в спину. Луна всегда замечала больше, чем говорила.

Ванная старост

Руки дрожали на белоснежной раковине. Холодное зеркало отражало её лицо, и Гермиона не узнавала себя. Это она? Та, что боролась? Та, что спасала? Та, что верила? Слёзы катились сами, капали на фарфор. Он часто был здесь. Вода. Взгляд в зеркало. — Нет… — шёпот сорвался с губ. Ты ждёшь, что он подойдёт. Обнимет со спины. Голова на твоём плече. Ты этого хочешь. — Это неправда! — голос сорвался на крик. Осколки разлетелись, зеркало рассыпалось, словно её собственное отражение. — Закройся… замолчи… — слова вырвались, а ноги не выдержали — она сползла на холодный пол. Шаги. Голос. — Грейнджер, что ты натворила? Она подняла голову. В нескольких шагах стоял Забини. Спокойный снаружи, но его глаза выдавали тревогу. — Разве не видно? — усмешка сорвалась слишком горькая. Блейз медленно подошёл, его взгляд зацепился за её ладонь. Кровь. Осколки. — Хватит уже, тебе не стоило сюда приходить — сказал он негромко. — Не будь как он. — Зачем ты здесь, Забини? — её голос дрожал, но она изо всех сил пыталась держаться. Он не ответил сразу. Из палочки вырвалось заклинание. — Репаро. Осколки слились воедино, зеркало стало прежним. Потом он опустился на колено рядом с ней, аккуратно взял её руку. — Vulnera sanentur. Кровь остановилась, рана затянулась. Гермиона смотрела на него сквозь слёзы, ожидая ответа. — Ты моя подруга — наконец произнёс он. — У всех свои причины, Грейнджер. Сердце сжалось, как будто внутри всё разорвали заново. Она не смогла ответить. Только тихо заплакала, уткнувшись в его плечо. Тишина. Только её всхлипы и его дыхание. — Забини… дай сигарету. Он дёрнулся. Удивление мелькнуло в его лице. — С каких пор разум Хогвартса, героиня войны и староста курит? — попытался он пошутить, но голос дрогнул. — Просто дай. Черничную. Он их курил… обожал. Блейз молча протянул ей пачку. — Ты знаешь, Драко бы это не понравилось. Она горько усмехнулась: — Драко нет в Хогвартсе. И он меня не вспомнит. Единственное, что он знает — «ты грязнокровка». Он повёл её к двери. Слишком близко. Слишком осторожно, будто боялся, что она снова разобьётся. — Не будь так уверена, что ты всё знаешь, Грейнджер, — сказал он тихо на прощание. Она замерла. — Что ты имеешь в виду, Блейз?.. — но он уже уходил, и звук его шагов растворился в тишине.

***

Когда же будет её день без происшествий? Когда я увидел эти слёзы что бежали ручьем, стало больно. Она не должна была страдать, мучаться. Драко не этого хотел, думал ли он раньше об этом? Знал что их разлучат так жестоко? Как много раз я хотел сказать ему, высказать всё в лицо, ковырять эту правду с ним, а не самостоятельно. Если бы только он знал, всё могло быть иначе. Их отношения начались внезапно. Я был сбит с толку, когда увидел их в коридоре, их поцелуи, я тогда бежал от туда, так быстро как от кошмара, даже забавно это вспоминать, это было так давно. Когда слышал как они ссорились, в забытом всеми кабинете. Хотел вмешаться, но голоса их стихли раньше чем это произошло бы. Позже он рассказал, даже тогда его переживания давали о себе знать. Все дошло до того, что он был готов умереть ради неё, попасть в беды и расхлебывать их годами. Тогда я узнал больше о своём близком друге, ту сторону которую наверно видела только она.

Башня старост

— Белый дракон. Пароль. Дверь отворилась. Она вошла, скинула вещи на диван тёмно-жёлтого цвета. Драко всегда ворчал, что цвет похож на пуффендуйский. Она никогда не слушала. — Орхидеус. На столе появилась ваза с орхидеями. Её любимыми. На столе были книги, пергаменты, чашка чая. И новая деталь — пепельница. Сигарета. Затяжка. Дым. Пустая кровать. Холодная. Слишком большая. Усталость обрушилась. И сон унёс её, как волна.

Гостиная Слизерина.

Тот же вечер.

Пламя камина плясало на стенах, тени тянулись по зелёным диванам. Теодор Нотт лениво поднял взгляд на Пэнси. — В одиночестве, Паркинсон? Не нашла компанию? Могу помочь— его зелёные глаза, в них можно увидеть, дьявола. Хитрый, высокомерный, гад. — Тео, я беспокоюсь за тебя. — Что за чушь? — Твоя голова работает всё хуже. Скоро даже первокурсники будут умнее. Его глаза сузились. Он медленно поднялся, сел рядом. — Шлюха с блестящим умом. Как ты всё успеваешь, Пэнс? — Так же, как ты успеваешь трахнуть кого-то, а потом бежать в Азкабан к своему папаше. Теодора словно пронзил ток, слова выбили воздух, забрали почву с под ног. Он задержал на ней взгляд, чужой, холодный. Вражда сделала из них незнакомцев, а боль подарила ненависть. Она хотела задеть его за живое, девушка получила своё. Резко, в порыве. Его кулак ударил по стеклянному столу. Осколки посыпались. — Я тебя ненавижу, Паркинсон!— выкрикнул он, зрительный контакт прервался. А я не могу тебя ненавидеть, Тео. Ты знаешь это. Он ушёл. Пэнси продолжала смотреть на стекло, одно из них, упало на туфельку Пэнси. Блейз появился спустя несколько минут. Его взгляд — усталый, но понимающий. — Что случилось? — Ничего, — Пэнси отвернулась. — Репаро. — стекло вновь слилось. Он сел рядом, налил огневиски. Два часа разговоров. Два часа молчаливого утешения. Потом снова шаги. Тео. — Жаловалась? Блейз усмехнулся: — Ты сам знаешь. Она считает меня лучшим другом. — Она ошиблась тогда, — голос Блейза был низким, сломанным. — Но если бы ты сделал ей это же предложение сейчас… ты думаешь, она бы отказалась? — Мне безразлично. Блейз сжал бокал сильнее. — Ага, ты же от безразличия разбиваешь всё на своём пути?— мулат медленно постучал по стеклянному кофейному столику, глаза молчаливо впивались в друга. — Хорошо, я скажу тебе — руки сомкнулись на груди— Отец принял меня, он общается со мной, мы никогда не были так близки— рука зарылась в волосы, а на лице еле заметная улыбка, веющая теплом. — Не из-за наследства случайно? Отличительная черта Блейза, это говорить правду. Даже несмотря на плохое настроение оппонента. Тео резко осушил стакан, молча ухмыльнулся, стремительно желая закончить беседу, он пошел в комнату. — Ты любишь её, — тихо сказал Блейз ему в спину. Ответом был только смех, глухой и горький.

***

С самого детства Тео и Пэнси были заклятыми врагами, навсегда. Семья Нотт и Семья Паркинсон ненавидели друг друга веками. С пятого курса по шестой они были вместе. Счастливчикам удалось узнать что такое счастье и любовь в друг друге. Длилось это недолго, хотя отношения развивались быстро. В детстве всегда хотелось узнать друг-друга, понять причину долгой ненависти семей. Длилось всё не долго, кто-то рассказал всё Кантанкерусу Нотту и Персею Паркинсону, они пригрозили что откажутся от детей, вычеркнут их из семейного древа. Пэнси была растерянна, она не знала что ей делать, ей было страшно терять семью. Тео готов был рискнуть, а его вторая половинка была не готова. Предложения были разными, а желание одно—сбежать с любимым человеком в закат. Но они не были готовы, а чувства былого трепета и любви сменились другими.

Малфой-мэнор.

Тот же вечер.

Высокие потолки, длинный стол из тёмного дерева. Колдография семьи. Хмурый Люциус, счастливая Нарцисса, мальчик-Драко с редкой улыбкой. Нарцисса сидела в изумрудном кресле, тонкая, прямая, словно сама тьма держала её за плечи. В руке перо, рядом — чай. — Миппи, — позвала она. Эльфийка появилась мгновенно. — Отнеси письмо Гермионе Грейнджер. В башню старост. Вспышка. Миппи исчезла. Нарцисса осталась одна. Шторы закрывали свет, но луна пробивалась в щель, оставляя серебряный след на полу. Она поднялась, мягко развернулась, каблуки почти не издавали звука. Закрыла за собой дверь. И тьма мэнора снова стала полной.

В течении месяца.

После войны.

— Драко Люциус Малфой, заседание по вашему делу было закрытым. Сторона защиты анонимно дала свои показания. Тщательно выслушав их и проверив информацию, верховный суд «Визенгамот» вынес своё решение. Я сидел в центре зала, прикованный к массивному стулу. Холод металла врезался в кожу запястий, но я не шелохнулся. Зал гудел, сжимался вокруг меня — сотни глаз, запах напряжения, магия чужой враждебности. — Верховный суд признал Драко Люциуса Малфоя… Тишина рухнула на зал. Люди, затаив дыхание, поднялись со своих мест, словно готовясь выдохнуть единым криком. — Невиновным! Удар молота, словно раскат грома. И в этот миг время замедлилось. Цепи спали с моих рук, звякнули, отразились эхом. Я поднял голову. Почувствовал, как весь зал смотрит только на меня. Я встал. Не спеша, с хищной ленцой, будто сам решал, позволю ли я этому миру видеть моё движение. И только потом — развёл руки в стороны. Медленно. Театрально. Властно. Жест был до боли знакомый, фирменный, отточенный, как древний ритуал крови. Наследие Малфоев. Я будто обнял весь зал, бросая вызов каждому крику, каждой ненавидящей паре глаз. Мои губы тронула ухмылка. Та самая, холодная, что всегда раздражала Поттера, бесила преподавателей и делала мать гордой. Толпа взорвалась: — Позор! В Азкабан! — К отцу, трус! — Убийца! Слова сыпались, как камни, но я стоял — и они разбивались о меня. Я чувствовал власть. Не свободу, нет. Власть. Их крики — моё топливо. Я встретил взгляд матери. Её лицо оставалось безупречным: гордая осанка, спокойствие, тонкая улыбка. Но я заметил то, чего не видел никто. Слёзы, которые она не позволила себе пролить. Слёзы, застывшие в глубине глаз. И Поттер… Кивок. Всего лишь кивок, но от него под рёбрами что-то кольнуло. Не жалость. Не признание. Что-то, чему я не нашёл имени. Вот она, победа. Долгожданная, тяжёлая. И всё же моя. Громадные двери распахнулись. Поток света и гул толпы ворвался в зал. Вспышки камер ударили по глазам, разрезали пространство белыми всполохами. — Малфой, вы вернётесь в Хогвартс? — Правда ли, что вас спасли связи матери? — Гермиона Грейнджер помогала вам в суде? — Вас оправдали из-за отношений с героиней войны?! Последний вопрос резанул. Я замедлил шаг, нахмурился. Толпа ощутила это и ринулась сильнее, запахнула, будто готовая разорвать. Рука Поттера легла мне на плечо. Сильная, уверенная. Он толкнул меня вперёд, не позволяя остановиться. Я шагал сквозь крики и ярость, как сквозь шторм. Не ускоряясь. Не убегая. Каждый мой шаг звучал громче, чем их обвинения. И когда зелёное пламя камина обхватило нас, я понял: за спиной остался мир, который не прощает. А впереди — мой мир. Малфой-Мэнор.