Память Тьмы

Раннее утро в Хогвартсе

Птицы снова играли свою песню. Их щебет тонкими серебряными нитями тянулся к окнам, разрезая тишину замка. Хогвартс дышал иначе — светлее, спокойнее. Но это было лишь утро, иллюзия покоя, всегда слишком хрупкая. Миппи появилась в гостиной башни старост. Маленькая эльфийка ступала осторожно, будто боялась потревожить само пространство. Взгляд её больших глаз скользил по комнате: диван, аккуратно расставленные книги, блеск полированного дерева. Всё ровно, симметрично. Слишком симметрично для живого дома. Она положила письмо на край стола и задержала взгляд на пепельнице. Запах черники. Миппи нахмурилась, тонкие пальцы коснулись стекла. Слишком взрослая вещь для этой комнаты. Но прежде чем она успела задуматься, в коридоре раздался звук шагов. Эльфийка испуганно вздрогнула, и в следующее мгновение её тело исчезло, будто растворилось в воздухе. Дверь распахнулась. В башню вошла Пэнси Паркинсон. Её шаги отдавались по каменному полу гулко, властно. Вытянутая фигура в зелёной мантии, короткие волосы, хищный поворот головы. Она словно разрезала собой пространство. Коридор ещё хранил ночную прохладу, но её присутствие вытеснило её, заполнив гостиную запахом духов и тихим напряжением. Пэнси прошла вперёд, взгляд скользнул по дивану, ковру, камину. Всё выглядело безупречно, слишком безупречно. Она приподняла шторы резким движением — и солнечный свет ворвался в гостиную, рассекая тьму. На столе — сигареты с черничной капсулой. Улыбка тронула её губы: слишком знакомо. В этом замке их курил только один человек. Забавно. Интересно, почему до встречи с ней он курил только ментоловые, а потом подсел на чернику? Думаю это всё же личное. Орхидеи. Белые. Любимые цветы Нарциссы Малфой. Пэнси замерла, пальцы слегка коснулись лепестка. Знала ли об этом Грейнджер? — мелькнула мысль. Едва ли. Но взгляд зацепился за книгу. Не та обложка, что могла бы лежать здесь. Голубой переплёт, простая ткань, нитяной шов. Белый лист, и чёткие слова на первой странице: «Всё о памяти и не слова больше». Франк Тилье. У Пэнси перехватило дыхание. — Твою мать, Грейнджер… Гнев и страх перемешались в её голосе. Три месяца. Три проклятых месяца — и Гермиона всё ещё не отпустила его. Говорю и злюсь, даже не смотря на то я и сама, не смогла отпустить Тео. Грейнджер сильно цепляет, тем что я вижу в ней себя. Она бросила книгу обратно на стол, но неловкое движение столкнуло письмо. Конверт скользнул, застрял между столешницей и стеной — спрятанный, будто сам замок решил сохранить секрет. Пэнси быстрым шагом поднялась по винтовой лестнице. Каблуки отбивали ритм — громкий, раздражающий, будоражащий птиц за окном. Комната Гермионы была полутёмной. Занавески спрятали свет. На полу валялась одежда и палочка. На тумбе стоял стакан воды и пузырьки зелий — от боли, от усталости. На кровати спала Гермиона. Слишком крепко, слишком тяжело. — Гермиона… — голос Пэнси дрогнул, превратился в шёпот. Она шагнула к окну, рванула занавески. Поток солнца ударил в комнату, резанул по глазам. Паркинсон встала так, как любила: ладонь упёрлась в стену, вторая рука на бедре, подбородок чуть приподнят. Властная поза. Долгие ноги подчёркивала зелёная мантия, контрастировавшая с её бледной кожей. — Грееейнджер— пропела её имя, она мягким голосом— Если ты немедленно не проснёшься, я каждое утро буду присылать тебе громовещатель. Гермиона застонала и открыла глаза. Солнечный свет бил слишком ярко, резал веки. Она моргнула несколько раз и… увидела её. Красные губы, чёрные ногти, идеальная мантия. Пэнси Паркинсон. — Э… а что ты… тут… — слова прилипали к языку. — Это я у тебя хочу спросить, что с тобой происходит? Мы же подруги. — В голосе Пэнси слышалось раздражение, но за ним — беспокойство. — Я в порядке, — устало выдохнула Гермиона. — Просто устала. — Ты хочешь вернуть его. — Это не был вопрос. Гермиона резко отвела взгляд. Пальцы вцепились в одеяло. — С чего ты это решила? — Книга. В гостиной. — Пэнси усмехнулась. — Я умею читать, знаешь ли. Она опустилась на край кровати, близко, слишком близко. Их глаза встретились. Зелёные — острые, требовательные, словно прожигающие. Карие — уставшие, но упрямые. — Мне просто было интересно, — Гермиона попыталась рассмеяться. Смех прозвучал натянуто. — Ты врёшь мне, Грейнджер. Ты врёшь слишком часто. — Пэнси склонила голову набок. — И становишься в этом всё хуже. Тишина. Только дыхание, только свет, пробивающийся сквозь окно. — Ладно. А не планируешь ли ты начать собираться? Уже семь утра. Когда ты успела стать такой неорганизованной? — голос Пэнси стал звенящим, нарочито насмешливым. Гермиона вспыхнула, встала с кровати. — А когда ты успела стать такой вредной? Пэнси фыркнула, взяла с тумбы «Пророк», сделала глоток кофе. Горький аромат наполнил комнату. Гермиона, краснея, возилась с галстуком. Палочка упрямо не слушалась, и после тридцать четвёртой неудачи она плюнула, затянув его руками. — Бесполезная, — усмехнулась Пэнси в чашку. Гермиона показала ей язык.

Большой Зал.

8:10.

Огромное пространство оживало. Четыре длинных стола ломились от еды, солнечные лучи скользили по золотым кубкам и блюдам. Сверху парили свечи, медленно подрагивая в воздухе. Пэнси потянула Гермиону за руку. Та споткнулась, но позволила увлечь себя к столу Слизерина. — Здравствуй, Грейнджер, — ленивый голос Забини встретил их. Его глаза скользнули по ней внимательно, с лёгкой усмешкой. — Здравствуй, — мягко ответила Гермиона, натянув улыбку. — Неплохо выглядишь, Грейнджер, — вкрадчиво протянул Теодор Нотт. — Какая встреча! — парировала она. — А я уж подумала, что ты на диете. Ты уже несколько дней не появляешься за завтраком. — Спасибо за заботу. Но, боюсь, выгляжу я слишком хорошо для диеты. — Его губы тронула ухмылка. Но глаза скользнули в сторону Пэнси. Там была насмешка, что-то невыносимое. Он поднялся, обошёл стол. Его шаги звучали слишком тихо. Он наклонился к самому уху Пэнси. Его рука легла на её плечо. — Может, даже в постели она была бы лучше? Думай, Паркинсон. — Шёпот. Яд. Гермиона сжала кулаки, по лицу подруги было видно, ей пришлось слышать что-то весьма неприятное. В ней вскипела злость, недоверие. Тео уже ушёл. Его тень растворилась в толпе. Она заметила что и Блейз смотрит, ему вслед. — Пэнс, ты в порядке? — спросила Гермиона тихо. — Да. Всё хорошо. Спасибо. — Голос дрогнул. Слишком спокойно для правды. Гермиона положила руку ей на плечо. Слизеринка выпрямилась, быстро отвернулась и положила в её тарелку овощи и яблоко. Они говорили. Иногда смеялись. И это было странно. Гриффиндорка и Слизеринка, за одним столом, во время завтрака. Тео исчез, но воздух ещё дрожал от его слов. — Как можно так любить медовые ириски? Они до ужаса сладкие, — заметила Пэнси, наблюдая за Гермионой. — Просто люблю сладкое, — та пожала плечами. Смех прозвучал громко. Даже преподаватели подняли головы. — Грейнджер, ты же не на допросе. — Пэнси улыбнулась, чуть мягче. Гермиона встала. — Придурки. Ладно, мне пора. Вам тоже не мешало бы поторопиться. Она ушла. Её шаги затихли, растворяясь в коридоре. Блейз посмотрел на Пэнси. Его улыбка была слишком понимающей. — Иногда я забываю, что она всё такая же староста и зануда. Пэнси не улыбнулась. Она смотрела на спину Гермионы. — Когда ты ей расскажешь? — тихо спросила она, не отводя взгляда. Лицо Блейза омрачилось. Он долго молчал, затем коротко сказал: — Скоро, Пэнс.

Площадь Гриммо, 12

— Гарри, послушай. Я знаю, что ты никогда меня не слушаешь, но я беспокоюсь за неё, — Рон едва сдерживал злость; его щёки налились краской, дыхание стало прерывистым. — И? Рональд, что ты предлагаешь? — голос Гарри звучал почти ледяным спокойствием, и именно это раздражало больше всего. — Не я забрал у Гермионы дорогого человека. Если ты так волнуешься за неё — отправляйся в Хогвартс. Вдруг Снейп тебя заждался. — Гарри… хорошо…ты идиот, понял? — резко выпалил он и, не дожидаясь ответа, хлопнул дверью так, что стены дрогнули. Вслед раздался грохот и приглушённое ругательство. Это был Рон. В последнее время Гарри видел его только таким: сорвавшимся, раздражённым, будто запертым в колесе. Бесится и уходит. Бесится и снова уходит. Гарри провёл рукой по волосам, опускаясь в кресло. Конечно, он тоже переживал за Гермиону. Но что он мог сделать? Она всегда знала, что он рядом, но решала всё сама. Это была её сила и её слабость. К тому же, в голове у Гарри часто мелькала мысль о Малфое. Он приходил к нему несколько раз после войны, будто и сам не понимал, зачем. Смотрел, задавал странные вопросы, пытался нащупать пробелы в собственной памяти. Иногда Гарри думал, что у того стёрли гораздо больше, чем просто воспоминания о Гермионе.

***

Закат разливался по небу, словно кто-то невидимый вылил краски прямо на облака. Небо горело золотом и кровавым алым, а далеко за горизонтом линии цвета сливались в густой сиреневый. Ветер приносил ароматы трав, непривычно свежие и такие живые, что Гарри впервые за день позволил себе вдохнуть полной грудью. — Сюда, — коротко сказал Драко и открыл высокую кованую калитку, за которой начинался сад. Поттер сделал шаг вперёд — и остановился, поражённый. Перед ним расстилался мир, будто вырванный из сна. Высокие живые изгороди образовывали целые лабиринты, их листья искрились тончайшим серебристым налётом, как если бы роса превращалась в крошечные драгоценные камни. По дорожкам из светлого камня ползли вьющиеся растения с цветами, что открывались не к солнцу, а к луне, хотя её ещё не было видно. Лепестки переливались фиолетовым и синим светом, будто отражали небо, которого здесь никогда не существовало. В центре сада журчал фонтан, но его вода не просто стекала вниз — капли зависали в воздухе, превращаясь в крошечных светящихся существ, похожих на бабочек. Они мягко дрожали крыльями и растворялись в воздухе, оставляя за собой искристый след. Гарри невольно замедлил шаг, взгляд метался от одного чуда к другому. В густых зарослях мелькали тени — крошечные зверьки, напоминавшие оленят, но с прозрачными рогами, излучавшими мягкий голубоватый свет. Они не боялись людей и спокойно переходили дорожку, растворяясь в зелени. — Это… — начал Поттер, но замолчал, не найдя слов. — Моя мать, — тихо произнёс Драко, словно заранее угадывая его вопрос. — Это всё её жизнь. Она превратила поместье в сад. В место, где даже мне хочется дышать. Они шли дальше, и шаги эхом отдавались в камне. Сад казался бесконечным. Время здесь словно растягивалось — закат не гас, а только углублял краски. И всё же в голове Гарри мелькали тени. Ему слишком хорошо помнился этот дом — крики, тьма, ужас Гермионы, кровь на полу. Малфой-менор был для него кошмаром, и контраст с этим садом казался болезненно ярким. Он чувствовал, как внутри борются два мира — тот, где он ненавидел всё это место, и тот, где он не мог оторвать взгляда от этой невозможной красоты. Драко остановился у изгиба дорожки, повернулся к нему. — Скажи честно, — его голос был твёрдым, хотя взгляд дрогнул, — из-за кого меня оправдали? Гарри сжал челюсти. Вопрос звучал слишком прямо. Он знал, что это произойдёт. Он знал, что придётся лгать. — Из-за меня, — ответ прозвучал быстро, сдержанно. — Только из-за тебя? — в голосе Драко мелькнула тень скепсиса. Поттер кивнул. Он не имел права назвать имя Гермионы. Её слова, её решимость, её глаза, полные боли, когда она встала перед Визенгамотом и произнесла: «Он не виновен» — всё это должно было остаться тайной. — Да, — твёрдо повторил он. — Я сказал, про наше сотрудничество, показал подтверждение. Ты не предавал нас. Этого хватило. Некоторое время Драко просто смотрел на него, словно пытаясь разглядеть за словами скрытую правду. Потом медленно протянул руку. — Тогда… спасибо. Гарри замер. Внутри поднялось что-то тяжёлое, чужое — то ли недоверие, то ли сожаление. Но он всё же вложил свою ладонь в его. Их рукопожатие было крепким, странно долгим, наполненным слишком многим, что не могло быть сказано. В этот момент сад ожил ещё сильнее. Сверху плавно опустились прозрачные лепестки — будто дождь из света, который рассыпался по их плечам. Сотни светлячков вспыхнули над ними, складываясь в узоры, словно магия сама отметила этот миг. Они разом отпустили руки. — Красиво здесь, — глухо произнёс Гарри. Драко чуть дернул уголком губ. — Я знаю. И в этом вся мать. Она сделала невозможное. Она изменила даже этот дом. Они молча вернулись к дому. Сад остался за спиной, но Гарри уносил с собой чувство, что теперь никогда не сможет думать о поместье так, как раньше. И что рукопожатие с Драко значило больше, чем он хотел признать. В гостиной их ждала Нарцисса. Она встретила их прямой осанкой и спокойным лицом, но её глаза скользнули с сына на Гарри — и в них мелькнула та самая искра. Она всё поняла.

***

И всё же, помимо неё, Гарри мучило и другое — Джинни. Их поцелуй в день победы над Волдемортом вспыхивал в памяти всё ярче с каждым днём. Тогда они могли не выжить, и Гарри хотел лишь запомнить её — огненно-рыжие волосы, светло-карие глаза, чуть упрямые губы. В неё был влюблён весь Хогвартс, и в тот миг ему казалось, что он держит в руках самое ценное. После войны они жили в Норе, всё было спокойно, почти правильно. Но ни новых поцелуев, ни объятий, ни шагов навстречу. Потом Джинни решила вернуться в Хогвартс, и Гарри поддержал её. Сначала он писал ей по два-три письма в неделю. Не было ответа. Потом — по пять. Всё равно пустота. Он злился, и от злости писал ежедневно, иногда по два-три раза в день. В ответ — тишина. Даже Букля выглядела измученной. Сегодня он решил: напишет Гермионе. Пусть она скажет ему правду, если с Джинни что-то случилось.

Хогвартс.

Комната Джинни

Тепло камина окрашивало стены золотыми отблесками. Просторная комната с высоким потолком была наполнена мягким светом, от которого тени на полу казались живыми. Герб Гриффиндора гордо висел на стене, окна распахивались прямо в сторону гор, а у кровати с белым балдахином стояла сама Джиневра. На её коленях лежала тяжёлая деревянная коробка. Она уже час сидела, уставившись на неё, словно в ожидании, что та сама заговорит. Внутри были письма Гарри. Десятки, сотни. Она не открыла ни одного. В груди тянуло, будто вины становилось всё больше с каждой секундой. Словно бумага внутри коробки обжигала её колени. Наконец, Джинни резко втянула воздух, задвинула коробку под кровать и поднялась. Коснулась пальцами значка Гриффиндора на мантии, поправила волосы, взглянула в маленькое зеркальце. Лицо показалось чужим — слишком взрослым, слишком усталым. Она взяла палочку, оглядела комнату, потушила камин и вышла в коридор.

Хогвартс.

Башня старост

Тишину комнаты нарушал только шелест страниц. Гермиона сидела в кресле, книга в одной руке, сигарета — в другой. Она делала затяжку, с усилием выдыхала дым и ловко стряхивала пепел. Сзади, удобно устроившись на диване, Пэнси Паркинсон листала журнал «Спелла». Гермиона невольно усмехнулась. Жизнь сыграла с ними злую шутку. Когда-то они ненавидели друг друга, начиная с третьего курса. А теперь — одна башня, одна комната.

1993 год.

Подземелья

Тогда всё началось. Холод, темнота, отвратительная сырость. Гермиона спешила к лестнице, но остановилась, услышав голоса. Узнала один сразу — Пэнси. Второй принадлежал Теодору Нотту. Она прижалась к стене, слушая, как их слова отражаются в камне. — Зачем ты это сделала? — голос Тео был резким. — О, Мерлин, что я такого сделала? — Ты отмазала меня от директора. — Ну и что, Тео? — Не называй меня так. — Хватит, отойди — Посмотрим, как ты скажешь это через пару лет. — Через пару лет ты я выйду замуж, Теодор — усмешка. — Не завидую этому идиоту. — Этим идиотом тебе не стать! Молчание. — Этот идиот — Малфой? — Даже если и да. То что? Гермиона прикусила губу. Тео ушёл, Пэнси исчезла в темноте. Вдруг чьи-то пальцы вцепились в её горло. Гермиона задохнулась. Перед глазами мелькнуло бледное лицо Паркинсон. — Почему тебя называют самой умной ведьмой? — голос был острым, глаза бегали по лицу Гермионы. Молчание. Кашель. Пальцы ослабли. — Ты его любишь, — выдохнула Гермиона, сама не понимая, зачем сказала это. Пэнси замерла. В её глазах отразилось удивление и испуг. Она резко отдёрнула руку. — Не говори о том, чего не знаешь, Грейнджер, — шепнула она и скрылась. Гермиона осталась одна, прижимаясь к стене, дрожа.

Настоящее время.

Башня старост

— Гермиона, ты точно книгу читаешь? — лёгкий смех Пэнси вернул её в настоящее. Гермиона подняла взгляд. — Что у вас с Тео? — неожиданно спросила она. Паркинсон замерла, пальцы её сжали страницы журнала. Она отвернулась к камину. — Ты же знаешь. — Пэнс, я не имею понятия, что между вами сейчас. — Нам с ним нужно смириться, что ничего не выйдет, — её голос был тихим, словно признание. — Хотя у него и так всё прекрасно. — По нему не скажешь. Пауза. Тишина между ними была тяжелее слов. Гермиона знала: слизеринцы редко делятся болью. Но и она сама тоже — прятала всё внутри, даже от друзей. Наконец, Гермиона взглянула на часы. — Мне пора на патрулирование. Проведу тебя до гостиной. Пэнси поднялась, поправив мантию. И, заметив, как Гермиона неуклюже завязывает галстук, всплеснула руками. — О, Мерлин! Что ты делаешь? — она подошла и ловко поправила узел. — Уметь завязывать галстук — это страстно и романтично. Гермиона покраснела. — Я не прислуга, чтобы ради этого… — пробормотала она, улыбнувшись. — Хочешь сказать, если бы Драко попросил тебя, ты бы отказала? Сердце Гермионы сбилось с ритма. Слова застряли в горле. Конечно, она бы не отказала. Пэнси внимательно посмотрела на неё, но больше ничего не сказала. Они вышли в коридор, холодный воздух Хогвартса обжёг лицо.

Башня старост.

Ночь

Гермиона возвращалась с патрулирования. Уже у самой двери услышала голоса. Один был узнаваемым до боли. Она вошла. — Мистер Малфой, рады вас видеть, однако, я вас просила приехать раньше — голос МакГонагалл. — Прошу меня извинить. Рад вернуться. Знаете, здесь слишком много воспоминаний. — Это вам лучше знать. Гермиона Грейнджер, — профессор обернулась, — разве вы не хотите увидеть нового старосту? Гермиона сделала шаг вперёд. Свет резал глаза. Всё внутри неё кричало, что это сон. Но он был здесь. Драко. Он почти не изменился: бледная кожа, усталые тени под глазами, прямой силуэт, подбородок гордо приподнят. Всё тот же. Всё её. Она едва дышала. Её сердце билось слишком сильно, будто хотело вырваться наружу. — Всё как в прошлом году. Старосты патрулируют в среду и пятницу в десять вечера, — слова МакГонагалл звучали издалека. — Без прогулов, мистер Малфой. Доброй ночи. — Доброй ночи, профессор, — одновременно произнесли они. Дверь закрылась. Тишина. Драко опустил голову, губы дрогнули. — Прогуливал, значит, — холодно произнёс он. — Замечательно. Гермиона сжала пальцы в кулак. Он не помнил. Не помнил, что его «прогулы» были связаны с ней. Он сделал шаг ближе. — Ты что-то знаешь, верно? — Я… не понимаю, о чём ты. — Грейнджер заикается? — усмешка, холодная, почти жестокая. — Все вопросы ко мне крутятся вокруг тебя. Что всё это значит?