Приручая дьявола

      Говорят, что, когда ты умираешь, вся жизнь проносится перед глазами. Нат не хотел проверять, правда ли это, но сейчас, идя по гравийной дорожке к крыльцу дома, в котором он родился и вырос, он и правда видел совсем иное. Он видел счастливые дни вместе с братьями, когда они еще были детьми и знали, что такое безудержное веселье без последствий. Он видел их первую игру против старших, когда они вчетвером вырвали победу из лап взрослых игроков, а потом все вместе, вместе с Рико, праздновали, поедая мороженое с фруктовой посыпкой. Нат вспоминал каждую улыбку Жана и каждый приступ смеха Кевина, он вспоминал объятья лисов, их совместные шумные вечера за алкоголем, фильмами и играми. И он вспоминал Эндрю. Каждый момент, каждый поцелуй, взгляд и прикосновение. Пока Нат ехал сюда, думать о Миньярде было больно, дыхание замирало, а ребра душительно сжимали легкие, но теперь было иначе. Теперь была светлая тоска, печаль и нотка надежды с примесью остроты обещаний.       Натан смотрел на сына с превосходством, с победной улыбкой на губах, словно уже доказал всем, что именно он здесь главный. Младший, медленно поднимаясь по лестнице, почувствовал жгучее желание стереть эту улыбку с омерзительного лица. А лучше уничтожить и человека. «Я сделаю это. Я убью его. Он всего лишь человек. Он так же смертен, как и все», — мысленно повторял себе Натаниэль. Он должен был остановиться на последней ступени, остановиться там и смотреть на отца снизу вверх, запрокинув голову, но он бы не был собой, если бы преклонился. «Я справлюсь. Я смогу. Я сильнее», — стиснув зубы, Нат сделал еще один шаг, вплотную подходя к отцу, почти соприкасаясь грудью с чужим телом, а потом гордо вскинул голову, уверено глядя в чужие глаза, которые были точно такими же, как и его собственные. «Пора показать зубы», — сказал ему Эндрю еще до Рождества. Что ж, он покажет. Да так, что больше никто не посмеет на него скалиться. Натан «Мясник»? Так пусть он знает, что породил еще большее чудовище. Потому что в отличие от него, Натаниэлю не были чужды эмоции. Он понимал людей, чувствовал их, наверное, даже слишком хорошо. И это было его оружием. Это не слабость. Чувствовать, позволять себе чувствовать не только себя, но и других — это сила. — Ну здравствуй, младший, — Натан чуть вскинул подбородок, но это не произвело на парня никакого эффекта.       Потому что больше в нем не было страха. Никакого. Он отказался от этого чувства, когда бросил окурок на гравий. Потом, когда он выберется, когда убьет свой ночной кошмар, он будет биться в истерике, он будет дрожать и задыхаться, но не сейчас. Такого удовольствия он отцу не предоставит. — Ты возмужал. — А ты думал, что я навсегда останусь ребенком, которого ты можешь пинать и швырять, как какую-то куклу? — Нат сложил руки в карманах, скептически выгнув бровь. Да, все-таки отец и правда не понимает людей и сына. В костюме, в своем костюме, сшитом на заказ, он чувствовал себя лишь сильнее. — Не прокатило, не фортануло. Я вырос. — Попридержи свой язык! — зашипела Лола, однако старшего Веснински дерзость сына только рассмешила. — Он просто боится. Смотри, как нахохлился. Прям воробей. — Я лис и дьявол, а не воробей, — фыркнул Натаниэль и, окинув отца и его подчиненных взглядом, закатил глаза. — И что за показуха, — толкнув Ромеро в плечо, младший расчистил им с Лив путь и первым вошел внутрь. — Нас обязательно надо покормить. Мы столько часов в дороге, а у меня еще игра была… Марисса, — он нашел глазами гувернантку, которая сейчас стояла, понурив голову и в защитном рефлексе ссутулив плечи, — все хорошо? — Да, — женщина подняла взгляд на Натаниэля.       Как только отец был отправлен в тюрьму, дом полностью заняла Лив, а Марисса стала главной, следя за порядком, организуя торжественные вечера и встречи. Она всегда ходила с поднятой головой и расправленными плечами, чувствуя уважение к себе даже со стороны хозяйки. Сейчас же ее было не узнать. — У Вас найдется что-нибудь перекусить для меня? — Нат тепло улыбнулся, заглядывая в болотные глаза. — Стол уже накрыт. — Как предусмотрительно и любезно, — парень зло усмехнулся, скосив глаза на Натана и остальных, вошедших следом. — Сегодня у вас всех выходной. Отправляйтесь домой и проведите время с семьей. — Натаниэль, я… — Увидимся завтра днем, Марисса, — парень сдержанно улыбнулся, а потом почтительно склонил голову. — Ты не имеешь права командовать в моем доме, — хмыкнул Натан. — Это мой дом, — младший повернулся спиной к гувернантке, закрывая ее собой, с вызовом глядя в лицо отцу. — Уже несколько лет я хозяин. Если бы ты хотел меня убить, сделал бы это, не утруждался всем этим, — Нат неопределенно махнул рукой. — Значит, тебе что-то от меня нужно. Что-то, что ты не смог получить от Лив, что-то, что знаю я один. О, ну и, конечно, не будем забывать про показательную порку. Ты ведь не можешь просто закрыть глаза на то, — Нат медленно подошел к отцу, а потом оскалился, видя, как злоба просачивается сквозь маску надменности и брезгливости того, кто породил его, — что я отобрал у тебя всё, — лицо Натана исказилось от ненависти, губы скривились, а глаза сузились, тогда как младший усмехнулся, словно хищник, почувствовавший запах крови. Да, язык — его лучшее оружие. — Полагаю, гости уже прибыли. — Ты забываешься, маленькое дерьмо, — зашипел старший, резко схватив сына за глотку, сдавливая шею своими грубыми пальцами.       Старый страх пронзил кости, заставляя их мелко задрожать, а сердце ухнуть куда-то вниз. «Нет, нет, нет… НЕТ! Убери от меня свои руки! Уйди! Отпусти!» — кричал маленький Нат где-то внутри, но, стиснув кулаки, Натаниэль заставил себя лишь захрипеть, напрягшись каждой мышцей своего тела, а потом со всей силы вонзить ногти в открывшееся запястье, чтобы оторвать его от себя и дернуться назад. Натан коротко рыкнул, глядя на кровавые полумесяцы, чтобы потом снова посмотреть на сына. Он походил на загнанного зверя. Грудь тяжело вздымалась, глаза горели ненавистью, губы, хватающие воздух, приоткрыты, а крылья носа раздуты. Натаниэль был готов к бою, он не сдастся, не послушает собственное подсознание, кричавшее об опасности и о том, что нужно бежать… Нет. Он не уйдет. Он сразится. Он вырвет свою жизнь из чужих рук. Он больше никому не принадлежит, а прерогатива на убийство у Эндрю. — Где твои манеры? — прохрипел младший, возвращая себе собственный голос, не удосужившись даже потереть горло. — Тут дама, а нас ждет накрытый стол. Еще успеешь поразвлечься, — выпрямившись, он одернул пиджак, расправляя плечи, беря себя самого под контроль. Галантно приподняв локоть, Натаниэль безмолвно подозвал к себе Лив, а потом, повернувшись к отцу спиной, двинулся в сторону столовой. — Ты хотел сказать, дамы? — тихо спросила брюнетка, крепко вцепившись в его предплечье. — Называть Лолу дамой — оскорбление всех женщин, — достаточно громко, чтобы старшая Малкольм точно услышала, ответил Натаниэль. — Тебе так не терпится умереть? — Лив медленно опустилась на стул, который для нее отодвинул друг. — Нет, что ты, я лишь говорю правду. Как и всегда, — рыжий положил руку ей на плечо и легонько сжал. — Ты превосходна.       Недолго думая, Нат занял место во главе стола прямо напротив отца. Если уж бросать вызов, то до конца. Натаниэль никогда не был приверженцем полумер. Сегодняшний день не будет исключением. Если это его последний день… Что ж, Натаниэль Абрам Веснински будет сиять во всей своей красе, чтобы его помнили таким, какой он есть, а не дрожащим от страха трусом. Он никогда им не был. Он другой.       Людей за столом было много. Даже слишком. И все они с нескрываемым интересом наблюдали за обоими мужчинами, что по праву звали себя хозяевами Балтимора. Одного из гостей звали Чан, и Натаниэль прекрасно знал, что тот — стукач, докладывавший обо всем Морияме. Узнал он об этом совершенно случайно два года назад, когда сидел в кабинете у Ичиро после очередной «работы» и краем глаза увидел имя звонившего контакта, а потом услышал и сам разговор. Было даже смешно. Хотя, можно было бы списать все на неопытность сына Кенго. Все же тогда он только вступал в силу. Но Нат и Лив легко обернули это в свою пользу, давая Чану только ту информацию, которую они хотели, чтобы якудзы знали. — Все-таки ему интересно знать, как все пройдет, верно? — на японском пропел младший, со сладкой улыбкой наблюдая за тем, как резко дергается мужчина в трех стульях от него. — Не думал же ты, что умнее всех? — Он шлет Вам свои наилучшие пожелания, — забормотал Чан, нервно глядя то на младшего, то на старшего Веснински. — Надеется, что Вы… — Ебал я твою брехню, — громко по-английски ответил Натаниэль, откинувшись на спинку стула. — Я знаю, что твой хозяин лишь хочет как можно быстрее узнать, чем же закончится этот день и то, из личных соображений. Передай ему, что я достану его даже с того света и сдержу данное при последней встрече обещание. — Как ты смеешь говорить в таком тоне! Помни свое место! — рявкнул Натан. — О, я прекрасно знаю свое место, — хохотнул Натаниэль. — Или ты не знаешь? Неужели твой дорогой господин не доверяет тебе? — парень скользнул взглядом по собравшимся, отмечая недоверие на их лицах. — Лив, дорогая, как думаешь, пора сообщить им прелестную новость? — Полагаю, да, — промурлыкала девушка, лукаво улыбнувшись. — Я больше не принадлежу клану Морияма! — громогласно провозгласил младший Веснински, неотрывно глядя в глаза отцу. — Я свободен. Навсегда. Ото всех. Никто больше не властен указывать мне, когда и что делать. Я не раб, — он выдержал паузу, чувствуя, как холодная улыбка кривит лицо, — как ты.       Лицо Натана вытянулось от удивления, глаза распахнулись, а губы скривились. Господи, Натаниэль был готов всю жизнь смотреть на это его выражение, если бы мог. Но еще прекраснее был ропот среди сидевших за столом. Они начали сомневаться. Сомневаться в том, что старший Веснински все еще имеет силу, что он не растерял хватку, а решение о казни младшего разумно, раз старший не знает о таких важных вещах. И, конечно, они теперь видели всю силу Натаниэля. Он смог сделать то, что не мог никто до него. Плевать, что он выкупил Жана и Кевина, хоть это в свое время так же привлекло внимание, нет, теперь он выкупил себя. А это было бесценно. Это было доказательством его ума, доказательством его веса в обществе. Он встал выше отца. Он не был простым подчиненным, нет, он был свободным, решившим занять это место. Он не был Натаном, который много лет назад отдал свою территорию, лишь бы сохранить свою шкуру. Все это лишь подтверждало, что Натаниэль сильнее, что он лучше, что он и есть будущее. Яркое, дерзкое будущее, которое им никогда не сможет дать Натан, который от силы проживет еще лет тридцать, тогда как у его сына впереди еще как минимум пятьдесят лет. — Ох, отец, — младший сокрушенно покачал головой, решив давить дальше, — ты и правда не знал. Видимо, мой дорогой друг и правда решил, что наша с тобой встреча лишь формальность, которая не изменит ничего от слова совсем. — Если бы господин и правда был такого мнения о ситуации, — Натан шумно втянул носом воздух, откидываясь на спинку стула и сбрасывая с лица все эмоции, — он бы определенно не позволил этой встрече случится. Мы оба это знаем. Ты здесь только для того, чтобы распутать весь тот клубок дерьма, что ты спутал, пока меня не было, а потом умереть. — Клубок дерьма? — переспросил Натаниэль. — Это ты о сложной структуре, которую я выстроил, дабы избежать утечки информации, а так же для повышения дохода? — парень хмыкнул, поддев вилкой кусок телятины. — Как жаль, что тебе не понравилось. Не стесняйтесь, — обратился он уже ко всем собравшимся, — угощайтесь. В конце концов, сегодня назначена моя казнь, а не ваша, — дождавшись, когда гости нерешительно примутся за еду, Натаниэль кивнул. Ему нужно было время. Как можно больше времени. — Я все хотел спросить, — вновь обратился он к отцу, — за что ты меня так ненавидишь? Неужели я разочаровал тебя? Только посмотри. Ты ушел, оставил свою империю, а я не просто сохранил ее, но и приумножил. Чем тебе не повод для гордости? — Гордости? — Натан приподнял брови, а потом расхохотался. Громко, гортанно, хрипло, так, что его сын судорожно выдохнул, еле удерживая маску напускной легкости и превосходства на лице. — Ты мое величайшее разочарование. Такой же, как и мать. Мягкотелый, неженка, подбирающий любую раненую тварь с обочины. — У нас с тобой и правда разный подход. Там, где ты выбираешь страх, я выбираю уважение. — Страх — самое сильное чувство. Ты — прямое тому доказательство, младший. Ты можешь врать им всем, себе, но меня ты не обманешь. Я вижу твой страх. — Правду говорят, что все счастливые семьи похожи друг на друга, — вздохнул Натаниэль, закидывая в рот кусочек картофеля, решив даже не отрицать. — Зато все несчастные семьи несчастны по-своему. Они все уникальны. Как и мы с тобой. Где еще такое увидишь? Но, знаешь, я не хочу умирать. Сегодня не в настроении, — парень развел руки в стороны, виновато опустив голову. — Возможно, мы сможем договориться? — нет, не смогут. Никогда. А даже если и смогут, Натаниэль никогда не поверит слову отца. Он не раз доказывал, что обещания для него лишь удобный рычаг давления, но не безоговорочное решение. И все же он попытается выиграть время. Он должен попытаться. Потому что он обещал. — Я дам тебе то, что ты хочешь, а ты меня отпустишь. Как тебе сделка? — Что бы ты не скрывал, я все равно получу это. Смысл мне сохранять тебе жизнь? Ты как бельмо на глазу. — Вы сами воспитывали нас, — подала голос Лив, подняв уверенный взгляд на Натана и Лолу. — Вы знаете, что мы сильнее кого бы то ни было. То, что работает на других, для нас будет не больше чем укус комара. Так почему бы не согласиться? Да и кто продолжит ваше дело, если не мы. Или хотите отдать наш дом каким-то чужакам, которых назначат Морияма? — девушка вскинула брови, а потом фыркнула. — Никто не подчинится. Балтимор наш по праву. По крови. Мы заслужили то, что имеем. — Не забывайся, девочка, — глухо пророкотал Натан. — Может ты и шлюха моего сына, но не больше, — Лив прыснула, а сам Натаниэль сцедил улыбку в кулак, обменявшись веселым взглядом с подругой. Ох, знал бы отец, насколько он не прав… Убил бы в ту же секунду, так что пусть думает так. — Вы сами не добились ничего. Мы создали вас. — Кланяемся в ноги, — кивнул Натаниэль. — Ты все говоришь и говоришь… — Натан посмотрел в потолок, словно мог найти там что-то, что ответило бы ему на вопросы, — будто ты и правда можешь что-то решать. Но это не так. Ты не всесилен. И сегодня твоим песням придет конец. — Ты прав только в одном. Человек смертен, — младший встал, отодвинув стул настолько далеко, чтобы, чуть что, не споткнуться от него. — Но это только пол беды. Плохо то, что иногда он внезапно смертен, — схватив нож для стейка, Натаниэль метнул его в отца, и клинок вонзился прямо рядом с лицом, всего в нескольких сантиметрах. — Вот в чем фокус. А ты точно такой же человек.       Натан медленно повернул голову к клинку, видя отражение собственных глаз в отполированном серебре, тогда как на его губах растянулась улыбка. Подняв руку, он одним резким движением вырвал прибор из деревянной спинки, взвешивая в руке, разглядывая, словно это была перламутровая жемчужина, а потом резко вонзил в деревянный стол. Туда, где и так было множество выбоин. Он делал так всегда, предвещая бурю. Раньше Натаниэль вздрагивал, бросал испуганный взгляд на мать, а когда ее не стало, краем глаз находил ближайший выход, рассчитывая, сможет ли убежать. Но не теперь. Он не уйдет, пока не останется последним Веснински в Балтиморе. — Люди так хрупки, да, младший? Нажмешь немного, и сломаются. Добавишь что-то в стакан — отравятся, — Натаниэль замер, тут же скосив глаза на свой стакан с водой. Он отчетливо помнил, как сам открыл эту бутылку, как налил воду в чистый бокал… Нет, не мог же он… — Мне сказали, что ты завел весьма полезную привычку не пить то, что не наливаешь сам. Но ты, как всегда, делаешь все не до конца. — Наркотик? — переборов дрожь в голосе, спросил младший. — Нет, что ты, лишь снотворное, — промурлыкала Лола. — Мы хотим, чтобы твое сознание было кристально чистым. — Что ж, — Нат опустился на свое прежнее место и распределил вес так, чтобы при отключке сознания не грохнуться на пол, — мне не помешает сон, полагаю. — Это просто подло, — фыркнул Дэвид Рамзен, резко поднимаясь со своего стула. — Имей хоть подобие чести, Натан! — По отношению к кому? — хмыкнул Леон Калорц. — Натаниэль сдал его фараонам! — Сам виноват, что попался на такой мелочи, — отмахнулся Дэвид. — Мы говорим о чести. — Это борьба за власть. Все методы хороши. — Это не борьба! Он его просто!.. — Господа, не стоит, — протянул Натаниэль, откинув голову и прикрыв глаза, в последний раз запустив руку в карман, чтобы плотно очертить подушечкой пальца контур ключа от дома. Он уже чувствовал, как его мысли замедляются, а тело наливается свинцом. — Мы имеем, что имеем. Рассудит нас лишь время. Будем честны… — язык заплетался, пора было завязывать. Как, наверное, драматично это выглядит со стороны! Хотелось даже рассмеяться, — изменить мы ничего не можем. Полагаю, еще увидимся, а сейчас вынужден откланяться, меня накрывает. — Нат, черт тебя дери, ты!.. — голос Лив доносится словно из-под воды. Он хотел махнуть ей рукой, мол, ничего страшного, бывало и хуже, но сил на это уже нет. Остается только криво усмехнуться краем губ и прикрыть глаза, погружаясь в темноту. Может, там он увидит то, что хочет? — Блядский ты выродок, — зашипела Лив, глядя на обмякшего друга, а потом, схватив свой собственный нож для мяса, сорвалась с места.       Она походила на дикую кошку, рвавшуюся к последней добыче в радиусе ста километров. И этой добычей был Натан. Ромеро выскочил прямо перед ней, успел даже схватить за руку, но, ничуть не церемонясь, племянница полоснула ножом по его лицу, вырывая сладостный крик боли. Капля крови попала на ее светлую фарфоровую кожу, но Оливия этого даже не заметила. Воспользовавшись моментом, пока Ромеро схватился за свое лицо и, кажется, раненый глаз, она бездушно вонзила столовый прибор ему в глотку, наваливаясь сверху, придавливая к земле, а потом с силой дернула в сторону, в ошметки разрывая кожу и плоть. Нож был слишком тупым по сравнению с теми, какими она орудовала обычно, но ведь это лишь формальность. Убить можно и ложкой.       Кажется, она была готова облизнуться, видя, как хрипя, хватаясь за горло, под ней дергается любимый дядюшка. Лола издала душераздирающий крик, люди вокруг пришли в движение, но младшая Малкольм тоже не собиралась сидеть на месте. Было еще много, очень много людей, чью кровь она хотела почувствовать на своих руках. Выхватив пистолет из кобуры на бедре помирающего дядюшки, она вскочила на ноги, попутно прячась за одним из гостей — Майклом, чтобы потом выскочить из-за его спины и попасть в плечо матери. Не то что бы ей не было плевать, кто, кроме них с Натом, пострадает, но Майкл ей не нравился никогда, так что, если его превратят в решето — скорбеть или тосковать она не будет. К сожалению, в обойме только двенадцать патронов. Она успела израсходовать семь. Три прямо в цель — в головы тех, кто ненароком не успевал спрятаться, два в мать. Задела плечо и цепанула левую руку. Две в Натана. Одна прошла мимо, но вот вторая… была самой сладкой, задевшей щеку. Самый край, обычная царапина, но… его кровь была ценнее любого золота или бриллианта этого мира. Он смертен! Он человек! Нат должен видеть это, когда откроет глаза… Это должно дать ему сил.

***

— Кев, я умоляю тебя, угомонись! — воскликнул Ваймак, когда сын попытался выхватить его ключи от автобуса, пока они остановились, чтобы все лисы могли передохнуть, размять ноги, купить перекусить или справить нужду.       Единственный, кто не сдвинулся с места, когда двери открылись — Эндрю. Он все так же сидел на последнем ряду, тупо глядя на пустое место, которое должно было быть занято, слушая третий по счету плейлист на чужом телефоне. Казалось, левое предплечье горит огнем от соприкосновения с чужими ключами и ножом. Но это… ничерта это не помогало! Эндрю в сотый, если не тысячный раз шумно выдохнул, упираясь лбом в колени, еще туже натягивая себя, удерживаясь на поверхности. Он должен ждать, он должен надеяться и верить… Если Нат… Нет. Когда Нат вернется, он собственноручно свернет ему шею, и!.. Да кому он врет?! Прижмет к себе и прошипит самые изощренные угрозы на всех языках, которые знает, потом прочитает эти же фразы в переводчике на всех языках, которые знает сам Веснински, но ничего он не сделает этому лису. Только уткнется в его волосы лицом, вдыхая запах хвои и соли, постарается вдавить в себя чужое тело, лишь бы наконец снова почувствовать себя целостным, а потом заключит сделку, чтобы… чтобы он просто не уходил. Никогда. Потому что… без него Эндрю уже тонул. Тонул, потому что понимал, что это не разлука на неделю или месяц, не «увидимся», а разлука навсегда, без встречи в конце. Это — никогда и «прощай». А к этому Миньярд был просто не готов.       Из мыслей Эндрю выбила приземлившаяся на грудь только что купленная Аароном пачка карамельных сигарет. Он стоял в метре от близнеца, выглядел слишком хмурым и замученным для человека, который искренне ненавидел Веснински, и удовлетворенно кивнул, только когда брат зашевелился, чтобы все-таки встать и выйти из автобуса на перекур. И Аарон — Аарон, ворчавший на привычку Эндрю курить — стоял рядом с ним на протяжении всего времени, даже не морщась от запаха сигаретного дыма. — Кев, мы должны ехать в Пальметто. Точка. Я понимаю, что ты переживаешь за брата. Мы тоже за него волнуемся, — вкрадчиво объяснял Ваймак, упрямо глядя сыну в глаза, — но мы ничего не можем сделать. И Эндрю уже сказал тебе, Нат велел ехать в Пальметто. Значит, мы доверимся ему и сделаем так, как он сказал. Ты это понимаешь? — Ебал я все эти возможности и его слова! Он идиот, который никогда не думает о себе! — Эндрю поморщился, слыша истину в словах, уж да простит его господь, друга. Нат гребаный мученик, которого никто об этом не просил. — Он уехал не решить проблему! Он уехал умереть! И пока вы здесь по привычке видите его всесильным и выполняете команды, он умирает! — голкипер дернулся, заслужив этим какой-то странный, словно обеспокоенный взгляд брата. Правда волнуется?..       Эндрю не знал. Сейчас он был не в состоянии читать чужие эмоции. В голове только скакала мысль о том, что он совершает ошибку, доверяя Нату. Возможно, впервые, доверившись дьяволу, он ошибается. Что, если Кевин прав? Что, если они должны сейчас ехать в противоположную сторону? Если они могут сделать хоть что-то? — Мне поддержать истеричку? — еле слышно спросил Аарон, но от его вопроса Эндрю дернулся, как-то иступленно глядя в точно такое же лицо, как и его собственное. — Мне посрать, что я чувствую и думаю по этому поводу, но ты сейчас разваливаешься, — от такого заявления в груди голкипера зарычала ярость, но Аарон затушил ее так же быстро, как и зажег. — Эндрю, предлагаю сделку. Я помогаю сейчас, пока он не вернется, а ты потом даешь мне добро на одну любую просьбу, не связанную с нарушением закона.       Брат понимал его? Слышал? Видел? Был готов принять правила и привычки, чтобы помочь? Понимал настолько, что… Сейчас Эндрю послал бы любого с предложением о помощи. Ему мог помочь только его наркотик, но Аарон предложил сделку. Это было привычно и знакомо. Это был блаженный контроль. Хотя бы ниточка, которая поможет… просто не утонуть и не задохнуться от никотина, который всегда помогал. Хотелось истерично рассмеяться. Снова все в жизни Миньярдов меняется только благодаря рыжему идиоту и из-за него. Ну что за наказание?! Но Эндрю только закрыл глаза, делая новую убивающе-тяжелую и глубокую затяжку, чтобы потом коротко кивнуть. Он переживет одну прихоть близнеца, если она не навредит ему. Он бы и так дал добро. Наверное. Хотя, что-то подсказывало Эндрю, что брат и так это знал. Сделка лишь предлог, чтобы… помочь. И он сам не понял, как плечом привалился к плечу близнеца. Но Аарон не вздрогнул, только чуть надавил в ответ, даже не пытаясь обнять. Это было… правильно. — Поддержать его и угнать автобус? — повторил свой вопрос защитник.       Аарон сам не понимал до конца, что делает. Просто он видел, как его брат, брат, который и так пережил столько боли, сейчас окончательно ломается. Просто рассыпается в ничто. И этого он допустить не мог. Никогда. Животное внутри взревело, требуя защитить, помочь, сделать хоть что-то, чтобы сохранить самое дорогое. И плевать он хотел на остальных. Важен был только Эндрю. И только он. Потому что Эндрю за все эти годы сделал слишком много для Аарона. Для Ники. Для всех, чтобы сейчас умереть, пока остальные грызутся между собой. Аарон не мог этого допустить. Засунув подальше всю агрессию и злобу, он постарался влезть в шкуру близнеца, в шкуру волка, охранявшего свою стаю, которую голкипер носил каждый день. — Пальметто, — словно мантру повторил свои уже не раз сказанные за сегодня слова Эндрю, и брат лишь кивнул. Он сделает так, как скажет Эндрю. Так и только так. — Я должен хотя бы попытаться! — все это время не унимался Дэй. — Хватит! — Даже если ты мой отец, ты не можешь диктовать мне, что делать! — рявкнул Кевин, и все старшие замерли. Сет даже выронил свой батончик, который так и не донес до рта, тогда как Аарон остановился, пусть уже и двигался в сторону друга. — Захлопнись, — пятый номер подошел к нападающему, а потом с силой толкнул его в грудь. — Я серьезно, Кевин. Завали свое хлебало, скупи всю водку в магазине, нажрись в мясо, хоть беги туда, куда хочешь, но заткнись, ты меня понял? — тихо почти прошипел Аарон, чувствуя в собственном голосе интонации, столь присущие Эндрю. — Он мой брат! — почти в отчаянии крикнул Кевин и умоляюще посмотрел на лисов, которые все еще не двигались со своих мест, пораженные новостью о новых родственниках в их кругу. — Я знаю, — Аарон подошел к нему, а потом дернул за воротник куртки так, чтобы Дэй наклонился, и его ухо оказалось на одном уровне с лицом Миньярда. — А это мой брат, — зашептал он так тихо, что даже Ваймак, стоявший неподалеку, не услышал ни единого слова. — И если ты продолжишь, я лично заберу ножи из его рук и исполосую тебя так, что ты месяц даже двигаться не сможешь. Я знаю, что ты боишься. Знаю, что Нат твой брат. Но сейчас для меня куда важнее сделать возможное, а не волшебное, то, до чего я могу дотянуться. Нату ты не помощник. Даже Эндрю не дергается туда. Потому что понимает, что только помешает Нату выжить. Так что позаботься о том, что важно для твоего брата. О себе. Вас обоих я, блять, не потяну. Ты меня понял? — Аарон, я просто не могу… — Можешь! Ты сказал, что набьешь мне морду, если увидишь жалость на моем лице. Так вот, я набью твою, если еще раз увижу истерику. Ты убиваешь его. Их обоих. Поэтому я повторю вопрос. Ты меня понял? — Что я могу сделать? — хрипло спросил Кевин. Он обмяк, поник, почти навалился на Аарона, но тот этого даже не заметил. — Я просто… — Знаю. Все, что ты можешь — своим видом показать другим, как себя вести. Верь в своего брата и дьявола, — сказав это, Миньярд на удивление мягко оттолкнул от себя нападающего, а потом развернулся и под напряженными и даже удивленными взглядами лисов вернулся к брату, чтобы тут же подставить свое плечо, на которое Эндрю без слов облокотился. Единственный, на кого он посмотрел — Ники, который, казалось, был готов заплакать от вида буквально соприкасающихся близнецов. Он-то понимал, как много на самом деле значит этот жест. — Он больше не будет мельтешить, — оповестил Аарон брата, будучи не уверенным в том, открывал ли тот глаза все это время. — Еда? — отрицательный кивок головы. — Алкоголь? — снова «нет».       Аарон скользнул взглядом по телу брата, оценивая его вид. Выглядел он… паршиво. Эндрю все еще был в куртке с фамилией «Веснински», а в руках держал телефон рыжего придурка и уже новую сигарету. Да, Аарон не был Натаниэлем, который понимал голкипера почти без слов. Ему нужно было прикладывать огромные усилия, чтобы прочитать хоть что-то на пустом лице, но… он был готов хоть в кольцо скрутиться сейчас, когда видел, что происходит с его отражением, которое он обрел и начал ценить слишком поздно. — Он может разрядиться. В автобусе есть розетки. Зарядка есть? — некоторое время Эндрю не двигался, только курил, кажется, вспоминая, брал ли он или Нат зарядку для телефона, а потом снова отрицательно кивнул.       Обычно в дороге они оба спали или тихо переговаривались на немецком. Теперь пробовали на русском. Ни один из них не был фанатом игр в телефонах или чего-то подобного. Только сегодня Миньярд придумал эту штуку с музыкой… — Я куплю зарядку? — положительный кивок. Наконец-то. Аарону показалось, что с его плеч сошла целая гора, дарящая слишком уж маленькую каплю облегчения.       Если бы ему раньше сказали, что он по собственной воле будет шататься туда сюда, рычать на Кевина и метать в остальных лисов ненавидящие холодные взгляды для того, чтобы уберечь и защитить рассыпающегося в ничто Эндрю, Аарон бы точно не поверил. И непонятно, что из этого более фантастическое. Его поведение или состояние брата. Но одно было ясно точно — плевать он хотел на ожидания и весь этот мир. Он еще убьет Натаниэля, когда тот вернется. Наверное… Может, просто впечатает в стену. Но маленький росток благоразумия, который в нем уже много месяцев уперто взращивал Кевин, шептал, что вообще-то Веснински делал все это как раз для того, чтобы защитить лисов в общем и, вероятно, Эндрю в частности. И от этого хотелось лезть на стену. От банальной безысходности. Эндрю разваливается, потому что Натаниэль ушел. Эндрю нужен Натаниэль. Натаниэль ушел, защищая Эндрю. И вот хоть башкой об стенку бейся.       Аарон был уверен, когда этот рыжий идиот вернется, брат не отпустит его от себя ни на шаг и убьет любого, кто даже косо посмотрит, пусть Веснински и сам мог неплохо постоять за себя. Но теперь, когда Эндрю так остро ощущал свою беспомощность и бесполезность, он будет из кожи вон лезть, чтобы доказать обратное. Хоть это никому и не нужно. Все знают, что это попросту не так. Нат принял решение оградить Миньярда. Точка. Он не просил о помощи, наоборот, сделал все, что бы лисы не заметили подвоха. Сказал ехать домой. Но мозги это всем не вправит. Ни Эндрю, ни Кевину, ни кому-либо еще.       «Ох и достанется же ему… Если вернется» — от этой мысли стало почему-то не по себе, а рука с деньгами зависла в воздухе, тогда как кассирша на заправке подозрительно приподняла бровь, словно спрашивая, передумал ли Аарон покупать дурацкую зарядку. «Он и правда может не вернуться. Совсем. Он может умереть. И тогда…» — Миньярд даже не мог представить, что произойдет. Что будет с Эндрю? А с Кевином? Жаном? Ники? Со всеми лисами, которые, казалось, держались на одном этом рыжем безумии? Что будет с самим Аароном? Он, вроде, ненавидел его, да, но… в его жизни слишком многое поменялось с приходом Натаниэля, и он бы соврал, если бы сказал, что в худшую сторону. И что теперь? Это было чертовски эгоистично, но он хотел, чтобы рыжий придурок вернулся. Неожиданно для самого себя Аарон понял, что отнимая чужую жизнь, ты отнимаешь жизнь не только у человека. Нет, ты забираешь этого человека у других. И это куда хуже. Человек умер, все. Но вот его близкие… Они все еще живы, дышат, и почему-то должны учиться существовать без него, хоть этого могло и не происходить. Неужели Натаниэль Веснински и правда незаменим? Для них для всех? Для него самого?       Выругавшись, Аарон наконец заплатил за треклятую зарядку и поспешил обратно к брату. Эндрю. Эндрю — это все, что сейчас имеет значение. И ничего больше. Он разберется с остальным потом. Как-нибудь. Может, в обнимку с водкой, отобранной у Кевина. Просто стащит ее у Дэя или… сядет вместе с ним. Потому что у этого алкаша каким-то волшебным образом получается дать Аарону пенделя здравомыслия, при этом не поднимая руки, лишь иногда голос, но в последнее время такое случалось все реже.       «На-та-ни-эль» — мысленно протянул уже такое знакомое имя Эндрю, прикуривая… он не знал, какая это по счету сигарета. «Не-а, никакой ты не Натаниэль. Ты Нат. Ты лис. Наркоман. Идиот. Ты…» — блондин прикрыл глаза, чувствуя, как все выворачивается наизнанку, а к горлу подступает тошнота. Он не позволит себе подумать об этом местоимении из трех букв, говорящем о принадлежности. Нет. Просто не мог. Потому что тогда будет еще больнее, тогда он захлебнется и тут же пойдет на дно. Потому что эта ломка отличается от остальных. Она тихая, медленная, тягучая, но в разы болезненнее. Она просто душит, сдавливая горло все сильнее с каждым вздохом, оставляя все меньше кислорода. Она сжигает плоть по миллиметру. Она срезает кожу, вскрывает грудную клетку, а потом всаживает все новые и новые ржавые стержни в сердце, которое все еще почему-то работает, ничуть не заботясь о том, какую боль приносит своему хозяину. Отчетливо захотелось закинуться теми самыми таблетками, затуманить мозги и, если повезет, все то, что люди называют душой. Оказывается, у Эндрю она есть. Он и не знал… А она была. Болела. Кровоточила, требуя лекарства, а его не было. Его не было. И от этого становилось так паршиво, что хотелось взвыть.       «Надо было убить его во сне. Было бы проще. Один удар и…» — но от одной картинки, олицетворявшей это, Эндрю снова замутило, и он отшвырнул сигарету прочь, словно она была тем ножом из его воображения. Нет, ни черта не проще. И никогда он больше не навредит Нату. Одного шрама на ладони было более чем достаточно. Сожаления — это не то, что Эндрю понимал, но каждый раз, глядя на белую полосу на ладони Веснински, чувствуя ее на своих пальцах, блондин злился на самого себя, кипел и шипел, а успокаивали его только глубокие голубые глаза с веселыми искрами на дне зрачков.       Они вернулись в автобус, Аарон положил рядом с ним уже распакованную зарядку, но, вместо того чтобы уйти, сел на ряд спереди, предусмотрительно оставив место, принадлежавшее Нату, свободным. Оно только его. Навсегда. Автобус тронулся, и Эндрю снова прикрыл глаза, делая музыку на чужом телефоне, который он поставил заряжаться, громче. Хотелось утонуть. С головой. И Эндрю утонул. В своем наркотике, в своих воспоминаниях, которых почему-то оказалось очень много. Они все были яркими, живыми, у них даже были запахи, а не только картинки и звуки.       «Преисподняя» — это совсем не то название, которое Эндрю мог бы дать их комнате, однако, видя насмешливый взгляд, который Нат каждый раз кидал на эту глупую надпись, Миньярд лишь фыркал и закатывал глаза. «А, черт с ним, пусть будет» — думал он каждый раз.       Сегодняшний день был паршивым. Он понял это, как только прозвенел будильник, но сил выключить его просто не нашлось. Блондин лежал с закрытыми глазами, борясь с желанием… с отсутствием желаний, к которым он уже начал привыкать. Этого следовало ожидать. Плохих дней не было слишком давно. А будильник все орал и орал… Пока дверь не открылась, и чья-та рука наконец не отключила эту машину для пыток. Хотя, почему чья-то? Сюда мог войти только один отвратительный человек. Он стоял рядом, смотрел, но не пристально, нет, это был другой взгляд. Нат промурлыкал себе что-то под нос на французском, а потом задернул шторы с характерным звуком, но, что еще лучше, перед глазами теперь была темнота, а не красное расплывчатое пятно из-за света, пробивающегося сквозь веки. — Дрю, — от этого мягкого и сейчас удивительно ласкового, и не тревожащего, а непривычно игривого, обращения по спине пробежали мурашки, — я могу и хочу остаться. Но решать только тебе. Если да, нахмурь брови.       Это было забавно. Могло быть забавно в любой другой день. Было бы забавно, что Нат просит проявить согласие именно так. Но сегодня было больно. От того, что этот человек понял его состояние, пусть Эндрю даже не открыл глаз. Было больно от того, как хорошо его понимают и не просят ничего говорить, ведь сил на это просто нет. Его не вынуждают говорить «нет», наоборот, просят разрешить, а если он этого не хотел, то мог даже не шевелиться. Не напрягать ни единый мускул своего тела. И Эндрю не знал, хочет ли. Но Нат терпеливо ждал. И дождался, пока Миньярд все же нахмурился, а потом отвернулся к стене. Этого было достаточно. Потому что через… он не знал сколько, почувствовал запах горячего шоколада. Но вставать не пришлось. Нат принес его, поставил на тумбочку, а, когда тот остыл, без каких-либо вопросов заменил новым. И еще раз. И еще… Сработало только на пятый раз. Тот плед, в который укутали Эндрю, когда он устроился на подоконнике, был мягким и теплым, словно его заранее нагрели. А в комнате было подозрительно теплее, чем обычно. Нет, не жарко, но и не прохладно, как обычно. Комфортно. Спокойно. И никаких тренировок. Никаких людей вокруг, кроме Ната, который не приставал и не трогал. Он просто был неподалеку, если понадобится. Он не заставлял двигаться, не говорил вставать и жить, нет, он понимал, что Эндрю нужен перерыв.       Тот день был паршивым. Просто отвратительным. Но почему-то в груди от воспоминания стало болезненно тепло. Что ж, Эндрю всегда отличался пристрастием к саморазрушению. Поэтому он не отгонял воспоминания. Не отгонял даже тогда, когда они сменились на другие. Горящие, скользящие, почти взрывающиеся фейерверками.       Нат был зол. Нет, не так, он был просто в ярости. А Эндрю находил это уморительным. Можно было бы даже сказать милым, но никогда вслух. Поэтому сейчас, когда они вернулись с треклятой тренировки, на которой Кевин уже затрахал даже братьев, которые так же любили этот дурацкий спорт, не то что остальных лисов, Миньярд с нескрываемым весельем наблюдал за начавшим пыхтеть и ворчать рыжим. При команде он сохранял скучающее, надменное и даже уставшее лицо, всем своим видом показывая, что он морально стоит выше кричащего Дэя — ведь именно Нат в результате и заткнул его одной фразой на французском — однако сейчас, вернувшись домой, Веснински походил на обиженного ребенка. Влажные волосы уже успели растрепаться, хотя он точно их расчесывал, брови нахмурены, а на щеках даже выступил румянец. И Эндрю следил за всеми его передвижениями, весело кривя губы, даже не пытаясь отделаться от мысли, что таким искренним и открытым этот идиот был только рядом с ним. Ну ребенок, честное слово! — Ты так пол протопчешь, — хмыкнул он наконец, доставая кружки, чтобы сделать кофе. — Потому что когда-нибудь паранойя Кевина доканает меня! — признался Нат, но послушно рухнул на стул. — Паранойя должна быть вещью сугубо индивидуальной, а не заразой, передающейся воздушно-капельным путем! Да, скоро игра в Бингемтоне, но это не повод сходить с ума. Я скоро сам начну подливать ему водку, лишь бы выкрутить его звук на минимум, — Нат тогда недовольно покачал головой. Эндрю думал, он раздосадован именно братом, но, видимо, ему было достаточно собственных нервов, чтобы быть выведенным из себя еще и истериками Дэя. — Ты такой же, — фыркнул Миньярд, ставя первую кружку под кофеварку. — В чужом глазу соринку увидел, а в своем бревна не замечаешь. — Я не схожу с ума из-за любой игры, — закатил глаза рыжий, зачесывая волосы назад, правда, это ничуть не помогло. — Да, ты просто сходишь с ума на поле. — Это нормально. Плюс, далеко не каждый раз. — Ага, когда ты выходил после игры без травм? — Это экси, — казалось Нат был готов заскулить. — Нельзя играть и не получать травмы. — В твоем теле есть хоть одна не сломанная кость? — Да, — Веснински с благодарным кивком принял кофе и сделал глоток. — Я не ломал большие пальцы рук, ни один палец на ноге, все позвонки целы и ребер семь, — он задумался, а потом кивнул, — ноги и руки пострадали больше, было много трещин, но прям переломов не так много, что определенно точно можно считать победой. — Пиздец, — Эндрю поморщился. — Когда всем при рождении раздавали инстинкт самосохранения, до тебя очередь не дошла? — Нет, что ты, я просто прошмыгнул мимо, — усмехнулся Нат. — Сказочный идиот, — голкипер открыл дверцу холодильника, достал мороженое и, прихватив две ложки, двинулся в сторону гостиной, оставив после себя немое приглашение. — Включишь экси, и я сверну тебе шею, — сказал Эндрю, когда рыжий опустился рядом с ним на диване. — О, тогда мелодраму, — воодушевленно, прекрасно копируя интонацию Ники, воскликнул Нат, за что тут же получил испачканной в мороженом ложкой по лбу, и громко рассмеялся. — Может, все-таки экси? — Только попробуй, — прорычал Миньярд.       Рыжий медленно повернул голову, а на его губах растянулась шкодливая улыбка, которую последнее время Эндрю видел все чаще. Даже не глядя на экран, на ощупь Нат нажал на кнопку один, потом на четыре, и телевизор щелкнул, переключаясь… на канал экси. Где-то в стороне взревели трибуны, защебетали комментаторы, но ни одного из парней это не интересовало. Эндрю неотрывно смотрел на совершенно довольного своей выходкой Веснински с пультом в руках, тогда как внутри все начинало клокотать. «Вот же засранец!» — воскликнул у себя в голове голкипер, а потом дернулся к рыжему идиоту, собираясь вырвать пульт, по пути оставляя мороженое на низком столике. С веселым фырканьем Нат откинулся на спину, оттягивая руку назад, с азартом глядя в горящие раздражением карие глаза, не чувствуя ни капли страха. Может, ему при рождении в прошивку и правда не впаяли такую вещь, как инстинкт самосохранения? И еле заметный след мороженого, оставленный ложкой, ничуть не помогал сделать эту ситуацию серьезнее. — Да или нет, Дрю? — не переставая тяжело дышать и посмеиваться, спросил Нат. — Да, если выключишь это дерьмо, — телевизор тут же щелкнул, потухая, а пульт с глухим ударом упал на ковер. — Наркоман, — фыркнул Миньярд, но тут же накрыл чужие губы, передавая вкус карамели со своего языка, которым совершенно собственнически скользнул в чужой рот.       В поцелуе нет ярости, не сегодня. Она вообще стала появляться все реже, пусть страсть и желание никуда и не уходили. Наоборот, они накатывают волнами с каждым новым восхитительным звуком, который издает Нат, с каждым разом, когда он, кажется, почти неосознанно выгибается навстречу. А потом Эндрю вспомнил про дурацкий след от мороженого на чужом лбу и, к своему удивлению… сцеловал каждую малюсенькую капельку, чуть помогая себе языком, чтобы не оставить ничего. Только вот Нат решил этим воспользоваться и поцеловал его в шею, но не так, как в первый раз, а куда увереннее, зная границы. Он скользил по натянувшейся коже, словно ища что-то, тогда как Эндрю старательно его игнорировал. Не вышло. Потому что Нат нашел ту самую точку, от которой все тело Миньярда вздрагивало, грудь напрягалась от сдерживаемого стона, а сквозь зубы вылетало лишь шипение. Но нет, это целое шипение, которое почему-то слишком нравится Веснински. И тогда он сделал то, чего блондин ну никак не мог ожидать. Потому что это было слишком смело и ярко для его сознания. Втянув тонкую кожу в свой рот, Нат чуть прикусил, но лишь для того, чтобы заскользить по этому малюсенькому участку языком. И Эндрю был вынужден признать свою капитуляцию, выпустив воздух из легких с еле различимым стоном, полностью падая на чужое тело. Нат тут же отпустил, зная, как это много, но прежде, чем он что-то сказал, его слишком умный рот заткнули поцелуем.       Это было совсем недавно, но, казалось, целую вечность назад. И это было слишком ярко, чтобы забыть даже обычному человеку, не то что Эндрю с его-то памятью. И пусть потом их снова прервал отвратительный стук в дверь — на этот раз это была Рене, наверное, только поэтому и ушла живой — но Миньярд снова и снова, на зависть самым лютым мазохистам, смаковал это воспоминание, вспоминая каждое прикосновение. Нат был прав, когда говорил, что навсегда останется здесь. Эндрю никогда не забудет. Как бы ни хотел, как бы ни желал вычеркнуть это из своей памяти, лишь бы стало легче дышать, он бы убил любого, кто попытался бы это сделать. Потому что он хотел помнить. Даже с болью, он хотел помнить каждую секунду.