(не)братские утехи

             тринадцатый день рождения обычно никто не праздновал. неясно совсем, кто, когда и зачем это придумал, но традиция приелась и даже, можно сказать, въелась под кожу целым поколениям.              в ночь своего тринадцатилетия дети всегда оставались наедине с собой, а рядом были лишь зеркала и свечи. с плеч свисала свободная светлая одежда, а на праздничном столе обычно только вода и стояла. от переживаний ведь всегда хотелось пить сильнее. от нетерпения покалывали кончики пальцев. от страха неизвестности сковывало дыхание. одновременно тепло и холодно, глубокие глотки воздуха, чтобы хоть немного успокоиться, и танцующее пламя свечи в отражении.              и бесконечное ожидание, когда настенные часы наконец-то пробьют двенадцать.              тринадцатый год жизни для многих становился новым этапом. это начало долгих, если вдруг не повезет, поисков, попыток расшифровать, что же вселенная нанесла несмываемыми чернилами на доселе чистую кожу. это всегда с головой накрывало, словно холодные пенные волны в шторм, сбивало с ног, кружило мысли.              и риндо боялся этого. ужасно боялся, что ран — его ран — после резкой вспышки боли начнет смотреть на мир совершенно иначе. да, старший обещал ему, но все равно страшно было. потому что они все — абсолютно каждый — менялись, стоило только раз взглянуть на непонятные узоры.              — ринни, ничего не изменится, — его голос мягкий, как и прикосновения холодных ладоней к пухлой щечке младшего. — я всегда буду твоим нии-саном и буду рядом, кто бы не оказался моей родственной душой.              в тот день, всего за несколько месяцев до тринадцатого дня рождения старшего, риндо впервые задумался о том, что хотел бы оказаться соулмейтом брата. лишь так не придется его ни с кем делить.              и, зарываясь в теплые объятия вечно холодного ран, младший хайтани уточняет на грани слышимости:              — обещаешь?              — обещаю.              и оба поверили этому шепоту.              и даже не заметили, как до тринадцатого дня рождения рана осталось всего несколько часов.              — нии-сан… — на большее он сейчас не способен, лишь тихо позвать, даже не называя имени, и найти ладонь брата своей, переплетая пальцы.              — ну чего ты, — старший привычно мягко улыбается и притягивает к себе, обнимая за плечи, успокаивая. — все ведь будет хорошо.              риндо слабо кивает, но все равно не верит. потому что как раньше теперь уже не будет. а хорошо было именно раньше. хорошо сейчас, когда можно прильнуть ближе и обвить руками тонкую талию, спрятать лицо на груди брата и буквально дышать им. дождем и сиренью, ведь они весь день в саду провели. молча держались за руки и смотрели на лениво плавающие облака, что под вечер сменились низкими тучами и раскатами майского грома.              кто-то обязательно сказал бы, что буря в такой день это не к добру. но у братьев глаза цвета лиловой бури. цвета пятилистной сирени, которую они самозабвенно искали сегодня в сладких соцветиях. риндо до сих пор чувствует на языке горький привкус своего желания. одного-единственного. чтобы кожа брата осталась такой же чистой, как и сейчас. бледной, покрытой мелкими ссадинами и синяками. без угольных завитков чужой души.              но на идеально заправленной кровати рана уже лежала длинная белая сорочка и коробка толстых свечей. и уже пора было начинать готовиться.              — ты сегодня в комнате будешь? — не поднимая взгляд, лишь обнимая чуточку крепче.              — она такая большая… — ран невесело смеется, смотрит на их отражение и не верит, что совсем скоро эта привычная картина может измениться.              пусть под цветущими вишнями он и дал обещание, но все равно страшно, что по велению судьбы они с риндо могут быть навсегда разделены разными узорами на теле, которые никогда не создадут единой картины.              — я слышал, что в воде может быть не так больно, — ран перебирает короткие светлые волосы и отчаянно желает остановить стрелки часов.              — могу помочь набрать ванную, — что угодно, лишь бы подольше оставаться рядом.              — но сперва заплети меня, хорошо?              — зачем тебе такие длинные волосы, если ты все равно не умеешь за ними ухаживать? — риндо почти каждое утро с этого смеется, а ран никогда не признается младшему, что на самом-то деле даже лучше него умеет косы плести. но зачем лишать себя такого удовольствия?              вот и сейчас с улыбкой подводит младшего к кровати и протягивает ему белые ленты и гребень, садится перед ним, сбрасывая волосы за спину, и с готовностью закрывает глаза. риндо всегда осторожный. сперва ласкает светлые пряди гребнем, после руками, пропускает меж пальцев, разделяет и плетет две тугие косы, украшая длинными лентами. заботливо завязывает пышные банты и мимолетно гладит, прежде чем лечь на кровать.              трещинки на потолке, на самом-то деле, совершенно неинтересно рассматривать, особенно если совсем рядом старший брат надевает праздничную сорочку, что должна полностью скрыть его тело.              сперва необходимо почувствовать появление метки, а уж после увидеть. говорят, так связь будет сильнее.              потому приходится бороться с желанием сорвать тонкий хлопок с острых плеч и бесформенной кучей оставить валяться на холодном полу. внутренних демонов кое-как все же удается заткнуть.              а тем временем до тринадцатого дня рождения рана оставалось всего несколько минут.              пламя свечей танцевало у окна и дверей, отражалось в зеркале, установленном напротив ванной. повсюду лежали цветы орхидей: поддавшись уговорам младшего, ран пробрался с ним в мамину оранжерею и срезал несколько темных соцветий. и теперь рин старательно опускал оставшиеся цветы на поверхность воды, медленно, дабы они не утонули, а плавали вокруг старшего, который все никак не мог успокоиться. казалось, даже сильнее нервничать начал.              слишком страшно вверять свою душу кому-то совершенно незнакомому, пусть этот кто-то и предначертан ему судьбой. вряд ли найдется хоть кто-то в этом огромном мире, кто окажется лучше его маленького рин-рина, который сейчас крепко сжимал загорелыми ладошками мокрую руку рана.              — наверное, мне уже пора идти, — голос тихий-тихий, быстрый взгляд на часы и низко пущенная голова.              — останься, — вырывается из тонких уст, прежде чем ран успевает подумать. но так даже лучше. иначе не решился бы.              — но ведь так нельзя… — риндо округляет глаза, смотрит внимательно. секунда. две. стрелки часов словно еще быстрее двигаться начали.              старший одними губами шепчет такое редкое для него «пожалуйста», накрывает руки брата второй ладонью, образуя самый крепкий в мире замок, и все продолжает шептать, как ему на самом деле страшно, а присутствие младшего братика успокаивает, обнадеживает. и риндо сдается. опускается на колени прямо на холодный мрамор, кладет голову на бортик ванной и ждет.              они оба ждут. смотрят друг на друга и слушают тихий перезвон шестеренок.              до тринадцатого дня рождения рана оставалось лишь несколько секунд.              и он закрывает глаза, сильнее сжимает руки младшего брата, мысленно отсчитывает последние мгновения…              и облегченно-разочарованно выдыхает, когда ничего не происходит. никакой боли, никаких черных отметин на бледной коже. и широко распахнутые фиалковые глаза напротив, сверкающие в пламени свечей. на мгновение старшему кажется, что это сияние счастья.              и этот слабый свет касается и его души тоже.              слабая надежда, что вселенная встанет на их сторону. и если за неполные год и пять месяцев кожа рана так и останется чистой, то в ночь на двадцатое октября они вновь будут крепко держаться за руки и безмолвно молиться своим личным демонам.              а если вдруг что, то они обязательно найдут выход.