(не)братские утехи

             — ран… — выцветший, наполненный страхом взгляд был красноречивее любых слов.              — я никуда не уйду, — ран улыбается настолько тепло, что эта улыбка буквально касается напуганной души младшего, ласкает лучами уходящего октябрьского солнца.              они карминовые сегодня. сулят ветер, что уже пару недель не утихает, гоняет пожелтевшую листву по территории поместья, путается в волосах и холодит кожу. и из-за холода они обнимаются чаще.              из-за холода ли?              каждый их вечер заканчивается тем, риндо в тайне от родителей пробирается в спальню старшего. и они засыпают, обнявшись.              и каждое их утро начинается с пристального взгляда младшего. ран обычно еще спал, когда риндо изучал его бледную кожу. и облегченно выдыхал, не обнаружив черных завитков, что теперь в любую из долгих ночей появиться могли — в ночь чужого тринадцатилетия.              им необходимо лишь одной конкретной ночи дождаться, когда покрасневшие листья плюща начнут опадать, танцуя мимо их окон.              и этой ночью снова начнется буря, а они привычно сцепят руки в замок и в тишине пустого поместья пойдут в спальню рина. лишь скользящие шаги будут отбиваться от высоких каменных стен.              время близилось к полуночи. к тринадцатому дню рождения риндо.              белая сорочка, коробка толстых свечей — все так же, как и почти полтора года назад, лишь сердце в разы громче стучит и отчего-то трясутся руки.              эта ночь — их единственная надежда.              они не произносят этого вслух, но оба молятся, чтобы судьба благосклонной оказалась, чтобы вселенная улыбнулась им так же ласково, как они друг другу улыбаются.              но дабы желание сбылось, о нем надо молчать.              и они молчат.              целуют сплетенные ладони и продолжают молчать. смотрят на собственные отражения в глазах друг друга и все молчат. не произносят ни слова, когда медленно отстраняются. от этого холоднее, чем от гуляющего по комнате сквозняка.              риндо молча раздевается, словно в последний раз разглядывает в зеркале чистую золотистую кожу, мельком замечает в отражении взгляд рана и прячется в мягкой ткани хлопковой рубахи, что спадает почти до самого пола, закрывает даже пальцы рук, и старший осторожно, приобнимая со спины, завязывает ленты на загорелой шее.              молча расчесывает светлые волосы младшего, невесомо целует вьющиеся шелковистые пряди и стягивает длинной белой лентой, которая непременно будет щекотать плечи.              он и сам в белом, лишь солнечно-пшеничные волосы небрежно разметались по плечам.              — время, — ран ласково гладит брата по плечу, скользит вниз по руке и вновь переплетает пальцы. сегодня они холодные у обоих.              им холодно, пусть в груди и теплится хрупкая надежда.              коробка свечей кажется слишком тяжелой. путь до ванной — непривычно длинным. заранее набранная теплая вода уже успела немного остыть. наверное, так даже лучше — холод заберет возможную, на этот раз отчаянно желанную, боль.              рин задумчиво смотрит, как на поверхности плавают голубые колокольчики и то ли прикоснуться к ним хочет, ощутив нежный бархат лепестков, то ли к черту все повыбрасывать. но ведь ран так старался, весь город обошел в поисках цветов, а сейчас расставляет свечи у окон и двери, последними поджигает те, что у зеркала.              эта ночь станет особенной для них, чем бы она не закончилась. ведь теперь они будут знать точно… и снова не произносят вслух, дабы не спугнуть свою хрустальную надежду.              прежде чем ран успевает опуститься на пол около ванной, рин тянет его к себе, порывисто обнимает и взглядом указывает на мерцающую в свете огня воду.              — ты уверен? — тыльная сторона ладони успокаивающе ласкает лицо.              — мне так будет спокойнее, — улыбка младшего совсем слабая. напоминает ту, когда он пытается сдержать слезы, пока ран обрабатывает его сбитые в кровь коленки.              и они молчат еще какое-то время, пока объятия не становятся крепче, отчего ран тихо шипит и ласково убирает руки брата. целует внутреннюю сторону ладоней, целует в лоб, желает прикоснуться еще и к налитым кровью губам, но вместо этого забирается в ванную. чуть вздрагивает от холода, но руку риндо не отпускает, дабы потянуть его к себе, переплетая пальцы и придерживая второй ладонью за бедра.              от холодной воды рин дрожит сильнее. он привык к теплу и льнет сейчас ближе к старшему брату, ложится на его грудь, заставляет обнимать крепче, накрывая его руки своими, и пытается поглубже в эти объятия зарыться.              потому что с раном хорошо. с раном спокойно и тепло даже в холодной воде, пока по приоткрытым окнам бьет ветер и дождь, нагло врываясь в ванную комнату и вынуждая пламя свечей двигаться в куда более быстром и рваном танце. вынуждая дрожать почти всем телом от каждого по-осеннему холодного порыва, пока ран что-то наивно-успокаивающее нашептывал ему на ухо, терся своим вечно холодным носом о шею и снова обещал:              — мы навсегда останемся вместе.              и риндо хочет ему верить. он всегда безоговорочно верит своему нии-сану и хочет верить сейчас.              считать последние секунды с закрытыми глазами и просто верить. до последнего.              а потом двенадцатый удар эхом проходится по всему дому и отражается где-то глубоко в груди. риндо судорожно втягивает воздух и резко опускает голову. на и без того беспокойной глади воды начали образовываться разрастающиеся кольца от скатившихся с его глаз слез. он всхлипывает от острого жара, что раскаленными иглами полностью покрыл правую половину тела. зажмуривает глаза сильнее прежнего, не глядя более на новые круги на воде и постепенно чернеющие узоры на теле, и лишь еще громче всхлипывает, когда чужие родные руки крепче обнимают поперек груди, стискивая почти до боли. почти, ведь проходит она довольно быстро. медленно утихает, обласканная дождливым ветром и нежными прикосновениями брата.              и так же неторопливо до слуха доносится успокаивающий, чуть сбившийся от рваного дыхания шепот:              — все хорошо, ринни, — холодные губы прикасаются к пылающему жаром виску, пачкая его алым, — теперь мы всегда будем вместе.              риндо не отвечает, лишь поворачивается медленно, наконец-то распахивая покрасневшие глаза, опасливо смотрит на улыбающегося рана, на его покрытые кровью губы — собственные тоже отзываются ноющей болью, видимо, даже не заметил, когда прикусил нижнюю в попытке сдержать вырывающийся скулеж.              последнее, что цепляет мутный взгляд, это черные узоры, виднеющиеся под белой материей на левом плече старшего.              и ран не дает ничего ответить. улыбается шире, подается вперед и наконец-то накрывает губы брата своими. нежно, мягко. но при этом с силой тянет риндо на себя, заставляет развернуться, от чего вода разливается по полу, несколько колокольчиков падает на серый мрамор.              то, что всю жизнь казалось таким отвратительно неправильным, этой ночью, когда части парной татуировки соприкоснулись, оказалось самым правильными во вселенной.              они навсегда запомнят свой первый поцелуй именно так: с медным привкусом их смешавшейся крови, с отголосками боли, навечно связавшей их, с ароматом топленного воска и сладко-горьких колокольчиков, что медленно шли ко дну, потревоженные все более несдержанными движениями братьев.              все же сдерживаться им приходилось всю жизнь, но теперь…