(не)братские утехи

             но теперь приходилось снова молчать, стиснув зубы, крепко держась за руки и с вызовом смотреть на родителей в ожидании их вердикта. абсолютно неважного, если честно, ведь отныне и навсегда они были друг у друга, а на остальное плевать как-то. особенно на чье-то там мнение и такие бессмысленные, но отвратительно грубые, за живое задевающие слова.              у них своя жизнь, пусть еще и слишком юная, свои ценности и свое понимание правильного.              и вместо поздравлений — даже просто с днем рождения — братья сперва лишь тихий вскрик матери услышали, когда она заметила сцепленные в замок ладони, виднеющиеся угольные завитки татуировок и раскрасневшиеся припухшие губы. после пришлось долго вслушиваться в тишину, прерываемую тяжелым дыханием родителей и, видимо, такими же тяжелыми мыслями. их даже понять можно: единственные дети, два сына, на которых грандиозные надежды возложили, но вот они стоят… рядом… и сразу понятно становится, что их ничто разлучить не сумеет.              одинаково твердые аметисты в их юных глазах сверкали уверенностью, что даже смерть им будет нипочем. братья лишь крепче сжали ладони друг друга, когда наконец-то услышали вердикт отца:              — вы больше не сможете жить в этом доме, — спокойно и ровно, ведь нет смысла идти против вселенной. но и смириться с таким ее решением было невозможно.              и уже к середине января, незадолго до начала третьего триместра, братья стояли на пороге новенькой квартиры в токио.              — в большом городе вам будет… легче.              а родителям будет легче без столь неправильных сыновей. ведь куда проще ежемесячно переводить кругленькие суммы на их банковские карты, нежели каждый день видеть схожие узоры, покрывающие половину их тел. за те пару месяцев, что братья еще жили дома, все окончательно в этом убедились, пусть вслух и не произносили. озвучены были лишь самые банальные причины.              «город у нас маленький, все шептаться будут»              «если соседи узнают, спокойной жизни нам не видать»              «в токио ведь школы намного лучше»              «в столице столько возможностей»              «найдете новых друзей, все равно здесь почти ни с кем не общались»              «вы ведь и так съехать хотели, вот и научитесь жить самостоятельно»              и их самостоятельная жизнь началась, как только за родителями захлопнулась дверь — они даже на ночь не остались, желая поскорее отречься от столь уродливой ошибки… собственной? судьбы? плевать как-то, лишь бы забыть побыстрее, словно и не было у них никаких сыновей, отчего-то полюбивших не милых кротких девочек, а друг друга. упустили ли они что-то — много чего — в их воспитании, или же такое будущее предрешено было задолго до их рождения?              каким бы ни был ответ, легче от этого не станет.              легче лишь в родных объятиях, переплетая пальцы, встречаясь взглядами. впервые настолько свободными, открытыми, потемневшими.              теперь можно не прятаться — никто не увидит. панорамные окна не так уж и важны, ведь с тридцать третьего этажа им остальные люди муравьями кажутся, а братья для случайных прохожих, которые отчего-то решили головы поднять, лишь неясными силуэтами были, словно парящие меж облаков вороны.              слишком далеко, чтобы было не плевать.              лишь страшно немного, ведь впервые. впервые не надо прятаться по углам, прислушиваться к каждому шороху, запирать абсолютно все двери, зашторивать окна и сдерживать голоса.              у рина он только начал ломаться: то хрипел, словно простуду подцепил, то пищал, до треска сжимая рубашку брата, когда старший окончательно разошелся и несдержанно толкался языком глубже в горячий рот. от такого колени подгибались, а перед глазами плыло отнюдь не от того, что очки остались валяться где-то в куче нераспакованных чемоданов. они их завтра уже разберут.              сегодня же, вжимаясь друг в друга телами, оставляя по себе дорожку из смятой одежды, они упали на незастеленную кровать. голый матрас и упавшие на пол подушки, когда они змеями вертелись, соприкасаясь пылающей кожей, увенчанной навсегда соединившими их узорами.              они уже через неделю — до этого еще немного больно было — изучили каждый черный завиток на телах друг друга. бесконечно краснели и дрожали от столь интимных, но таких нежных и невинных прикосновений.              теперь дрожь иной была. пьянящей сильнее любого алкоголя, какой ран порой из кабинета отца приносил. та янтарная жидкость в хрустальных графинах горькой всегда была, отдавала то хвоей, то полынью. а губы друг друга обоим до невозможного сладкими казались, одновременно свежими и дурманящими.              вкус свободы, говорят, неописуем. но они бы попытались.              сравнили бы с неразборчивым шепотом за спинами. и вскоре он со всех сторон доноситься начнет, будто бы в столичной школе не было иных тем, кроме двух учеников, что в середине учебного года перевелись и даже не пытаясь скрыть, что они родственные души.                     «они соулмейты?»              «как же им повезло»              «они так похожи…»              «откуда они приехали?»              «у них одинаковые фамилии?»              «я даже завидую»              «они всегда вместе»              «ты слышала? понимают друг друга с полуслова!»              «я тоже так хочу…»                     и лишь в первые недели хайтани пытались как-то скрыть, что браться. понимали прекрасно, к каким разговорам это приведет. особенно после того, как они не по своей воле такими популярными стали. кто ж знал, что в столь юном возрасте мало кто своих соулмейтов найти может, вот о них и начали говорить, проходу не давая.              и с каждым днем шепот будто бы гуще становился, ощутимее. подкрадывался, словно скользкими лианами касался их — сперва оторожно, но с каждым днем все настойчивее, пытаясь пробраться под одежду, под кожу, залезть в самые души. узнать прошлое и предугадать будушее.              как в таком случае скрыть очевидное? отрицать? когда слухи разносятся со скоростью тайфуна, любые действия были бесполезны. и плевать, правду шептали или очередную ложь, старательно приукрашенную сотней разных голосов.              им оставалось лишь привычно за руки взяться и натянуть на лица угрожающе-надменные ухмылки, когда косыми стали даже взгляды учителей.                     «они действительно братья?»              «это как-то неправильно…»              «родные?!»              «это мерзко»              «разве такое может быть?»              «неужели вселенная все же ошибается?»              «они точно не сводные?»              «отвратительно…»                     и во время занятий на их лицах все чаще сияли надменные, наглые улыбки, наполненные вызовом. каждое движение братьев вызовом становилось. объятия по поводу и без, вечно переплетенные пальцы, несдержанные, нарочно грязные поцелуи, когда вокруг зрителей слишком уж много. и недолгие избиения особенно громких и недовольных наблюдателей.       лишь хищные улыбки не сползали с их лиц ни при каких обстоятельствах.              разве что дома. где взгляды не наигранной нежностью наполнялись, а губы тепло изгибались. каждое прикосновение дарило спокойствие, а поцелуи в разы интимнее становились, осмысленнее, ведь предназначены лишь друг для друга, касались увитых цветами сердец, разговаривали, не проронив ни слова.              в тишине слишком большой для двоих квартиры они были другими. словно время остановилось и ничьи разговоры, взгляды и удары не сумели очерствить их юные души.              сказка, в которую хотелось верить. закрыть все двери и не покидать своего убежища, навечно спрятавшись за толстыми стенами, что оберегали от навязчивого шепота, который менялся с каждым днем, но по-прежнему не приятен был, слизким холодом касаясь нежной кожи.                     «мне даже жаль их…»              «бедные, вселенная им попросту выбора не оставила»              «интересно, таких много?»              «судьба бывает так жестока…»                     но жестокость судьбы для одних для кого-то может оказаться настоящим благословением. осталось всего лишь научится более никого не слушать и смотреть только друг на друга.              да и у них никого больше нет. и никто более им не нужен. важно лишь чувствовать тепло родной ладони в своей и знать, что на высоте тридцати трех этажей над землей они смогут спрятаться в крепких объятиях, поделив на двоих кровать, тепло, сердцебиение и жизнь.