Хочу светить с тобою наравне

      Закатное солнце выкрасило все в нереальные тона пожара. Гомон улиц Куйчжоу потихоньку приглушался. Ванцзи достал из бумажного свертка еще одну жирную лепешку с ослятиной и протянул ее маленькому дикаренышу, который цепко ухватил предложенное и тут же отскочил на пару шагов, запуская острые зубки в угощение.       Женщина подошла к ним обоим так тихо, что Ванцзи не смог ни услышать ее шагов, ни различить движение. Просто только что рядом с ним был лишь маленький бродяжка, и вот стоит она — в простых белых одеждах, поношенных и почти пожелтевших от стирок и въевшейся пыли, в потрепанной доули, спущенной на спину.       — Это трудно — завоевать их доверие, Лань Ванцзи.       — Не всегда, госпожа, — ответил он, вспоминая, как Вэй Ин рассказывал ему, что пошел за богатым господином в лиловых шелках, когда тот угостил его долькой дыни и поманил обещанием дома.       — Но в большей части случаев — да.       Бродяжка, словно завороженный, пялился в ее лицо, забывая кусать свою лепешку. Ванцзи посмотрел тоже. Ничего в нем не было, в этом лице — у простых крестьянок встречались и симпатичнее. Солнце тронуло ее кожу довольно темным загаром, в уголках глаз и губ наметились тонкой паутиной морщинки, гладко зачесанные в простой узел волосы скрепляли две деревянные шпильки без украшений и узоров, словно она просто воткнула в них куайцзы. Но глаза... В глазах у нее текла вечность — вечно покрытая легким туманом река времени, однажды так грубо остановленная и отброшенная им вспять.       — Сожалеешь? — просила она.       — Нет, — он улыбнулся.       — Что ж, — она протянула руки: одну — бродяжке, чье имя он пока еще не знал, вторую — ему, и он принял ее, обхватывая сухую теплую ладонь.              Круг разрывался, вытягиваясь в тонкую сияющую нить — от сердца к сердцу.