The Fall of House of S'chn T ‘gai

Ужин подали в восемь. Как раз вовремя для того, чтобы мы успели отдохнуть с дороги и как следует проголодаться. Чапел провёл нас в просторную столовую, в центре которой возвышался длинный дубовый стол, видавший, должно быть, буйные пиры, но теперь накрытый всего на трёх человек. Спок уже сидел во главе, производя в слабом мерцающем свете совершенно инфернальное впечатление. — Здесь немного темновато, нет? — спросил Джим, оглядывая канделябры, в которых тускло мерцали свечи из красного стеарина. — В дом не проведён газ? — Для моих глаз невыносим яркий свет, — сообщил Спок. — Родители так же не имели нужды что-то менять. Дом такой, каким мы его унаследовали, а значит, газа здесь нет. — Вы бы подумали всё-таки, — предложил Джим, усаживаясь рядом со Споком, перед одним из свободных столовых приборов. — Я уверен, немного усилий, и это место обретёт новую жизнь. Дом ведь славный. Всё что ему нужно — это ремонт и забота. — Славный дом, — повторил Спок, приподняв бровь. — Новая жизнь, — он почти усмехнулся, с таким видом, словно подобные мысли даже не приходили ему в голову. Мы переглянулись. Отсутствие хозяйки, однако, волновало меня намного больше, чем ютящиеся по углам тени. — Мистер Спок, неужели ваша невеста к нам не присоединится? — поинтересовался я. — Боюсь, что нет, — ответил он без особого сожаления. — Т’Принг тяжело больна и, после вашего приезда, ей стало хуже. Мистер Чапел позаботится о том, чтобы она ни в чём не нуждалась. Я нахмурился, вспомнив, как днём, направляясь к своим комнатам, мы видели молодую женщину, промелькнувшую в конце коридора. Тонкая, элегантная тень, она, кажется, даже не заметила нас. Видение было слишком мимолётным, чтобы я мог вынести какое-либо обоснованное суждение, но она не производила впечатления человека, готового слечь в любой момент. — Может, я могу чем-нибудь помочь? — предложил я. — Я ведь врач, вы знаете. — Вы психиатр? — спросил Спок и в этот момент я снова оказался в фокусе его внимания. — Нет, но… — Тогда я совсем не понимаю причин вашего здесь присутствия, — он снова перевёл взгляд на огонь, находившейся ближе к нему, свечи. — Нас обоих терзает жестокий недуг, но он не физического свойства, — вспышка интенсивной сосредоточенности снова сменилась задумчивой рассеянностью, как прежде, днём. — Я мог бы убедиться, что… — Нет необходимости, — оборвал меня Спок, давая понять, что разговор окончен. — Она не желает, чтобы её беспокоили и я могу её понять. Больше того, обеспечить выполнение её желания — мой долг. Чапел, очевидно, безоговорочно преданный своему хозяину, в это время разливал по тарелкам ужин. Это была некая невпечатляющего вида похлёбка, к тому же, совершенно лишённая мяса. Спок принялся есть, как ни в чём небывало, стоило слуге отойти от стола, и мы с Джимом тоже с сомнением взялись за приборы. — Вас смущает что-то ещё? — спросил он через некоторое время. — Не хотелось бы показаться неблагодарным, но еда… Немного пресная, — сознался Джим. Потому что, чёрт возьми, в похлёбке, должно быть, не было ни единой крупицы соли. — Ах, — Спок, похоже не обиделся. — Я не подумал об этом. Видите ли, всему виной та же болезнь, что заставляет меня приглушать свет. Тот же недуг, что послужил причиной для просьбы снять обувь, наверняка, обескуражившей вас. Мои чувства чрезвычайно обострены. Я способен есть только пресную пищу, носить только самые мягкие ткани. Слух мой так же причиняет мне чрезвычайные неудобства, — он поморщился, словно от застарелой зубной боли. — Я выношу звук только некоторых струнных инструментов. Слышу всё, что происходит в замке. Слышу, как ходят его обитатели, слышу, как закрываются и открываются двери. Я слышал стук копыт лошади извозчика, с которым вы приехали. Слышал, как хрустел гравий под вашими сапогами, пока вы шли к дому. И, о, что за мукой был дверной молоток… Спок похоже верил в то, о чём говорил, и я не сомневался, что взвинченные нервы действительно причиняют ему тяжкие страдания, но слышать лошадь извозчика… — Надеюсь, мы не слишком утруждаем вас и вашу невесту? — с искренним беспокойством спросил Джим. — Нет, — ответил Спок, как мне показалось, с некоторой поспешностью. — До тех пор, пока вы согласны соблюдать наши небольшие просьбы и правила, вы можете оставаться здесь, — добавил он с вернувшимся самообладанием. — В прочем, я попрошу мистера Чапела готовить для вас отдельно. — Это было бы замечательно, — вставил я прежде, чем Джим успел отмахнуться от предложения, что, кстати, было совершенно не в его духе. Спок задержал свой взгляд на Джиме ещё на несколько мгновений и только после этого вернулся к еде. Что-то здесь происходило и мне это не нравилось. *** После скудного ужина мы перешли в гостиную. Ту самую комнату, в которой Спок встретил нас по приезду. Маленькая радость заключалась в том, что Чапел жарко растопил камин. Рядом с последним я и устроился, облокотившись о каминную полку. Спок расположился в кресле, взяв странный, незнакомый мне доселе, струнный инструмент. Что-то отдалённо напоминающее греческую кифару, но всё же отличающееся от неё. Его нервные пальцы пробежались по струнам, дав нам первое представление о мягком, мелодичном голосе этой вещи. А затем он начал играть всерьёз. Он импровизировал, если я только мог правильно об этом судить. С той же лихорадочной лёгкостью, какая читалась во всех его движениях. С трудом я узнал последний вальс Вебера, бурный характер которого, Спок так причудливо исказил и подчеркнул. Джим, я видел, был совершенно зачарован, позабыв о бокале вина, бутылку которого Чапел принёс из старинных погребов специально для нас. Спок всё играл и играл. С той увлечённостью, той полной отдачей делу, которая так часто свойственна безумцам. Он, кажется, не замечал ничего вокруг, и печальные, пробирающие до глубины души, звуки лились из-под его пальцев. Закончился вальс Вебера и началась некая отчаянная, тоскливая и пленительная, погребальная песнь. А потом закончилась и она, и только тогда Спок вернулся в реальность. Только тогда Джим очнулся от своего оцепенения. — Это великолепно, мистер Спок! — восторженно воскликнул он. — Вы сами пишете музыку? — Да, — ответил Спок, его горящие глаза были прикованы к Джиму. — Вам понравилось? — Ещё бы! — Джим вскочил с места. — А картины? Я видел несколько весьма занятных вещей. Их тоже написали вы? Спок кивнул, сжимая свой инструмент. К этому моменту я успел понять, что его сдержанность и судорожная напряжённость были призваны скрыть нервное напряжение, которое наверняка могло заставить кого-то, менее владеющего собой, метаться, заламывая руки. Похвала, похоже, очень его тронула. — Вы определённо человек незаурядных талантов, мистер Спок, — прочистив горло, сказал я. Оба посмотрели на меня так, словно успели забыть о моём присутствии. — Не хочу возвращаться к таким мирским и досадным вещам, но таковы уж мы, врачи. Вы упоминали о недуге, терзающем вас и вашу невесту. Не могли бы вы рассказать поподробней? В этот момент кое-что произошло. Камин, возле которого я стоял, не был закрыт экраном, а горевшие в нём поленья, очевидно, были недостаточно просушены. Так или иначе, но внезапно из огня с громким треском вырвался сноп искр, часть из которых полетела на мои брюки, заставив меня поспешно отскочить. — Не мешало бы завести экран, а? — я посмотрел на Спока, теперь тоже поднявшегося из кресла и оставившего инструмент. Мне некого было винить за испорченные брюки, кроме самого себя, ведь никто не заставлял меня стоять у чёртова камина, и всё-таки мне не удалось полностью убрать раздражение из голоса. — Наверное, — неопределённо ответил наш хозяин. Во-всяком случае, ситуация с искрами разрушила то напряжение, что снова начинало нарастать между ним и Джимом. — Вы спросили о болезни, доктор, — продолжил он, подойдя к одному из канделябров с такими же красными свечами. — И я боюсь, что это действительно досадный разговор. Я обещал капитану Пайку, что буду честен с вами, и только потому я отвечу, хотя по-прежнему не думаю, что вы способны чем-либо помочь мне или Т’Принг. — Давайте это узнаем, — приподнял бровь я, начавший уставать от фатализма, звучавшего в его словах. — Дело в том, что я умираю, — сказал Спок. — Мы оба умираем. — Вы не похожи на умирающего, —вмешался Джим. — И тем не менее, — ответил Спок, пристально глядя на пламя. — Над нами обоими тяготеет тяжкое проклятие. Проклятие этого дома. — Бросьте, мистер Спок, — я едва удержался, чтобы не фыркнуть. — Вы не можете в самом деле верить в проклятия. На дворе уже почти двадцатый век. — И всё же, — возразил Спок, — это так. Как я уже говорил, мир куда сложнее, чем представляется вам, американцам. — Ладно, допустим, — я закатил глаза, пока наш сумасбродный хозяин, увлечённый свечой, этого не видел. — Но в чём оно проявляется? С чем оно связано? — Что происходит с до предела натянутой струной, если натяжение вдруг становится ещё больше? — Спок по-прежнему не отрывался от огня, и мягкий тусклый свет выделял его худую фигуру причудливым ореолом. — Она рвётся, — предположил Джим. — Так и я. Нервическое напряжение моё таково, что одного события, одного действительно выходящего из ряда вон случая, хватит, чтобы меня погубить. Я просто не выдержу ещё одного потрясения, если оно придёт. Когда оно придёт. — Но помилуйте, мистер Спок, — не выдержал я, — от этого не умирают. Всё что вам нужно, это уехать из этого дома. Пролечить нервы. Это место доведёт до срыва кого угодно. — Уехать из дома, сэр? — Спок резко обернулся ко мне. — Пролечить нервы? Вы думаете всё так просто? Вот так просто можно избежать расплаты? — Расплаты? — Идёмте, — он схватил канделябр, возле которого стоял. Все люстры, в перспективе без сомнения, способные разогнать тьму дома С’чан Т’гай, простаивали без свечей, и сейчас, после захода солнца, единственным источником света были канделябры. Дом пребывал в постоянном полумраке. — Идёмте, — повторил Спок, махнув рукой, чтобы увлечь нас за собой. Раздражённый пререканиями, он уже не мог прятаться за своей обычной судорожной оцепенелостью. Его глаза пылали, голос сделался властным и нетерпящим возражений, а движения порывистыми и резкими. Он метнулся в коридор, и мы едва успевали за ним. Не знаю, угрожало ли что-нибудь его жизни, но я был почти уверен, что сам он в таком состоянии мог представлять опасность для других. Наконец, Спок достиг галереи портретов, и замер перед одним из них так же резко, как сорвался с места. — Энтони Грейсон. Вор, ростовщик… Торговец мясом, — на потемневшем портрете угадывались черты чрезвычайно неприятного мужчины с длинными жидкими волосами и уже знакомыми большими чёрными глазами. — Бернард Грейсон, — Спок поднёс канделябр к следующему портрету, изображавшему джентльмена на первый взгляд аккуратного, но всё же внушающего некое подозрение. — Мошенник, фальсификатор, вор драгоценностей, наркоман. — Фрэнсис Грейсон, — на новом портрете внимание сразу приковывали глаза изображённого, пустые и холодные, как у акулы. — Профессиональный убийца. — Вивиен Грейсон, — Спок метнулся к другому портрету, порочность и высокомерие изображённой на нём женщины, не могли скрыть даже богатые, в высшей степени приличные, одежды. — Королева шантажа, убийца, шлюха. Она умерла в сумасшедшем доме. — Солкар С’чан Т’гай, — Спок глубоко и шумно вздохнул, оказавшись перед портретом прадеда. — Авантюрист, торговец опиумом. Он был убит одним их тех несчастных, кому не пришлось увидеть, как его дитя, его надежда и гордость, оправдывает его надежды. — Сарек С’чан Т’гай, мой отец. Безумец и домашний тиран, — нервное возбуждение Спока, кажется, подходило к своему пределу. — У меня ведь был брат, знаете… — с этим жутким намёком он отвернулся от портрета отца и обратился к последней раме, хранившей изображение женщины, удивительно нормальной, на фоне остального собравшегося на картинах общества. — Аманда С’чан Т’гай, моя мать, — в его глазах проснулась мягкая нежность, в прочем, быстро сменившаяся болью. — Уверен, если бы кто и мог рассказать о природе несчастного случая, постигшего их с Сареком, то это она. — Но, мистер Спок, — заговорил Джим, очевидно, глубоко потрясённый откровенностью нашего хозяина, — я не вижу, как это относится к вам или вашей невесте. Я не верю, что грехи отцов ложатся на их сыновей. — Неужели? — Спок повернулся к нему, отблески пламени плясали в его глазах и на шёлковых лацканах сюртука. — И дом С’чан Т’гай кажется вам вполне нормальным? — Дом не является ни нормальным ни ненормальным, — убеждённо возразил Джим. — Это просто дом. Просто старые камни. — Это очень старый дом, — сказал Спок, опираясь на подвернувшийся комод, истощённый, по-видимому, своей бурной вспышкой. — Его привезли из Англии, вместе со злом, прочно засевшим в камнях. — Вы действительно в это верите! — изумился Джим. — Зло — это не просто слово, это реальность, — Спок прикрыл глаза, совершенно точно измождённый. — И как всякую живую вещь, его можно создать. И оно было создано этими людьми. История этой семьи — это история жестокой деградации, — он свёл брови, словно в приступе боли. — И всегда в этом доме. В этом доме, — он раскрыл глаза и затравленно оглянулся по сторонам. — Ужасные преступления совершались в этих стенах. И теперь сам этот дом есть зло. — Я не могу в это поверить, — покачал головой Джим. — Но вы должны, — прошептал Спок, севшим от напряжения и ужаса голосом. — Ради собственного блага, вы должны. Для меня всё теперь вставало на свои места. Он происходил из семьи психопатов и сумасшедших, и жил с тяжестью осознания того, что фамильное безумие прадеда и прабабки однажды настигнет и его. Однако, обладающий буйной фантазией и слабой психической конституцией, отравленный атмосферой дома и жуткими приданиями, он исказил вполне прозаичный факт, превратив его в очередную чудовищную легенду. Джим был не прав, говоря, что всё это не касается Спока. Может быть, дети и не наследуют грехи отцов, но безумие наследуют определённо. Оставался, однако, ещё один вопрос. — Я понял, что вы хотели сказать, — вмешался я. — Но как это относится к леди Т’Принг? Спок перевёл на меня взгляд и медленно моргнул. — Очевидно, болезнь, ютящаяся в этих старых камнях, отравила и её, — наконец выдавил он. — Т’Принг страдает от припадков кататонии. *** Я сидел в изножье кровати Джима, скрестив руки на груди и наблюдая за тем, как сам Кирк меряет шагами комнату. — Он прав, Джим, — сказал я, пытаясь прервать его беспокойные хождения. — Мы не можем ничем помочь ни ему, ни его невесте. Мы должны уехать. Джим замер на середине очередного марша и в возмущении уставился на меня. — Боунс, ты ведь не можешь верить во всю эту чушь про проклятье. Всё что ему нужно, это выбраться из чёртового дома и прийти в себя, — всплеснул руками он. — Это не проклятие, это генетика, — в свою очередь возмутился я. — Он сумасшедший, и унаследовал это сумасшествие от своих предков. В этом нет никакой мистики, и, я уверен, в глубине души он сам об этом прекрасно знает. — Нет, — Джим упрямо покачал головой. — Я не уеду. Не брошу его. — Бога ради, Джим! — теперь настала моя очередь всплёскивать руками. — Ты едва его знаешь, ради чего тебе рисковать своей жизнью? Ты видел его сегодня? Он же опасен! Кроме того, он, очевидно, сам хотел, чтобы мы уехали. — Он не хочет, чтобы мы уезжали. — Это схизис. То, о чём писал тот немец, Крепелин. Dementia praecox. Он и его невеста, они оба безумны, и с этим ничего не поделать. Мы должны уехать. — Нет, — Джим убеждённо замотал головой. — Нет. Ты как хочешь, а я не уеду. Я останусь с ним. — Господи… — я сжал пальцами переносицу, чувствуя приближение жестокой головной боли.