The Fall of House of S'chn T ‘gai

Время шло, дни переросли в недели, недели обратились месяцами, а мы всё ещё оставались в доме С’чан Т’гай. Леди Т’Принг по-прежнему не появлялась, а меня к ней всё так же не допускали. Я бы вовсе усомнился в её существовании, если бы не мимолётное видение в день нашего приезда. Теперь, по прошествии времени, воспоминание вызывало у меня лёгкую дрожь. Смоляные волосы, белые одежды и узкий стан девушки определённо произвели впечатление, а последующие открытия окрасили его в мрачные тона. Я начинал сомневаться в том, что нам ещё доведётся увидеть её живой. Спок вёл себя ровно так, как того можно было ожидать от человека в глубоком нервном расстройстве. Временами он приходил в бурное возбуждение, терзал свою однорогую кифару, пускался в философские диспуты, бурно доказывая нам правоту своих сумасбродных теорий. Временами им овладевала мучительная тревога и такие дни он предпочитал проводить в компании Джима, читавшего ему вслух его любимые книги. Присутствие Кирка, похоже, успокаивало несчастного безумца. Возможно, Спок использовал его спокойный размеренный голос в качестве якоря для своего блуждающего рассудка. Иногда он вовсе не выходил из своих покоев, проводя целые дни за запертыми дверями, доступ за которые не имел даже Чапел, оставлявший еду у порога. В дни философских бесед я, между прочего, смог яснее уяснить для себя фабулу его бреда. Он действительно был уверен, что его болезнь, его проклятье, связано с домом. Если обобщать теорию, то он считал, что неживая природа способна чувствовать и, по-видимому, даже оказывать влияние на природу живую. Сама по себе идея была не новой, однако, его безудержная фантазия довела её до крайней дерзости, перешагнув все границы разумного. Ему казалось, что само расположение камней, из которых сложен дом, их сочетание, а также сочетание мхов и лишайников, которыми они поросли, и обступивших дом полумёртвых деревьев — и, главное то, что всё это, так долго ничем не потревоженное, повторялось в недвижных водах озера — определяло способность дома чувствовать. Количество же злодеяний, совершённых в этих стенах, по его мнению, наделило дом собственной злой волей и неким тлетворным влиянием. В то же время, он отказывался покинуть роковые стены, уверенный, что его без того натянутые до предела нервы не выдержат перемен. Самой увлекательной, на мой взгляд, частью пребывания в замке, были вечера, когда Спок брался музицировать. Как, должно быть, я уже упоминал выше, раздражённый слух нашего хозяина, склонного по своей природе к музыке, переносил только звуки струнных, а потому он был вынужден довольствоваться лишь своей странной кифарой. Правильное название инструмента я почему-то так и не удосужился выяснить. Спок приходил в ту самую, скудно освещённую свечами, гостиную, брал инструмент и принимался играть. Он импровизировал с лихорадочной лёгкостью, иногда исполняя причудливо изменённые версии уже существующих произведений, иногда создавая что-то своё. Звуки, лившиеся из-под его, терзавших струны, пальцев, были исполнены то бурной страсти, то удивительной нежности, но всегда отмечены печатью щемящей сердце печали. Иногда он сопровождал свои музыкальные экспромты стихами. Тяжеловесные, но остроумные, они свидетельствовали о том, как ясно он понимал шаткость своего рассудка. Я не записал ничего из его сочинений, о чём теперь сожалею, однако звучание его низкого, гортанного голоса под древними каменными сводами я запомню навсегда. И я всё яснее понимал, насколько бесплодны любые попытки его приободрить, вернуть в мир живых и здравствующих. Но что вызывало у меня настоящий, скручивающий желудок в дурном предчувствии, ужас, так это Джим. Он очень близко сошёлся с мистером Споком и был совершенно поглощён происходящим. Отмахиваясь от моих предостережений, отвергал самую возможность того, чтобы предоставить Спока своей судьбе. Он вступал со Споком в философские дебаты. Он читал ему вслух, и слушал, как читает сам Спок, и, о, что это были за книги. Он обсуждал с ним живопись, или, скорее, слушал объяснения Спока, потому что сам никогда в ней не разбирался. Рассказывал ему о своих приключениях и выпытывал подробности службы с Пайком. Их часто можно было встретить гуляющими вместе по дому. Застать на восточном балконе, глядящими на чёрную гладь озера и тихо беседующими о чём-то. Ещё больше меня волновало то, что их, без того близкая, связь, начинала обретать совершенно новый характер. Совершенно новое напряжение читалось в горячечных взглядах, бросаемых Споком на Джима. В том, как задерживались эти взгляды. В том, как Джим смотрел на него в ответ. Насколько я мог судить, они всё ещё держались на некотором расстоянии, чему виной, вероятно, была чрезмерная чувствительность Спока, делавшая физический контакт затруднительным, и висевшая над ними тень Т’Принг, но огонь разгорался, и я был совершенно бессилен этому помешать. *** — Джим, так не может продолжаться. У тебя есть своя жизнь, у меня тоже. Мы должны либо забрать Спока и Т’Принг, если несчастная женщина вообще до сих пор жива, с собой, либо бросить всё и уехать. Я не оставлял попыток достучаться до Джима, пробудить его активную и предприимчивую натуру к хоть каким-нибудь действиям, и теперь мы снова спорили о том, что именно и когда нужно сделать. Мы препирались в той самой гостиной. Я не видел смысла скрывать разговор, потому что, согласно сложившемуся порядку вещей, Спок и Чапел в это время должны были находиться у Т’Принг, а значит либо — если оба обладали обычным человеческим слухом — не могли нас слышать, либо — если слух Спока был так остёр, как тот заявлял — мы всё равно не могли нигде скрыться. — Дай мне ещё немного времени… — Джим сидел в кресле, упёршись локтями в собственные колени и закрыв лицо ладонями. — Времени на что, Джим?! — не выдержал я. — Мы здесь уже четвёртый месяц и всё что я вижу, так это как ты скатываешься следом за ним! — Это неправда! — он отнял руки от лица, гневно воззрившись на меня. — Да? — я замер перед ним, прервав свои взволнованные хождения по комнате. — А чего ты добился? На что ты надеешься? Объясни мне Джим, потому что я не понимаю! — всплеснул руками я. — Я… Мне было не суждено узнать на что же он надеялся, потому что в этот момент дверь открылась, явив нашему взору мистера Спока. — Джентльмены, — он окинул нас обоих совершенно диким взглядом. Что-то случилось. Что-то из ряда вон выходящее, потому что напряжение вибрировало в нём, словно в той самой натянутой струне, и я только поразился тому, что ему по-прежнему удавалось держать себя в руках. — Доктор, — он обратился ко мне, и я отметил дрожь в его голосе. — Вы так часто предлагали свои услуги, и я, по просьбе моей невесты, от них отказывался, — он замолчал, по-видимому, собираясь с силами, чтобы закончить. — Боюсь, сегодня я сам вынужден просить вас об этих услугах. — Что-то случилось? — спросил я, догадываясь об ответе. Спок прикрыл глаза и на мгновение склонил голову, впрочем, быстро вернув остатки своего самообладания. — Боюсь, что так. Окончательный вердикт, однако, предстоит вынести вам. Джим в своём кресле сдавленно вздохнул. *** Леди Т’Принг лежала в своей постели, представляя собой прекрасное, но жуткое зрелище. Молодая и чрезвычайно привлекательная женщина, с чёрными волосами разметавшимися по белому шёлку подушек, с всё ещё играющим на смуглых щеках румянцем, она почти являла собой картину безмятежного и спокойного сна, однако… Однако. Я тщетно пытался пропальпировать её пульс. Тело, очевидно, ещё не успело остыть, но под моими пальцами не ощущалось никакого биения. Я поменял положение своих рук в отчаянной попытке прочувствовать хоть что-то. Оставил лучевые и пальпировал сонные артерии. Всё, однако, было тщетно. Её сердце не билось. — Подайте зеркало, — вздохнув, попросил я. Мистер Чапел протянул мне изысканную старинную вещь, некогда, вероятно, служившую самой Т’Принг. С тяжёлым сердцем я поднёс зеркальную поверхность к её устам. Стекло осталось незамутнённым. — Кончено, я боюсь, — сказал я, убирая, наконец, зеркало от её лица. Всё ещё сидя на постели, подле девушки, я обернулся, чтобы посмотреть на Спока. — Этого вы ждали? — спросил я, понимая, что перехожу грань, но не находя, однако, сил сдержать возмущения. Возможно, век этого юного существа можно было продлить, но теперь я не мог этого узнать. — Ради этого не подпускали меня к ней раньше? — Я не понимаю о чём вы говорите, доктор, — холодно ответил мистер Спок, — и не желаю этого слушать. Моя невеста умерла и это причиняет мне достаточно скорби без ваших нелепых обвинений. Спок вовсе не выглядел скорбящим. *** Мистер Спок принял решение оставить тело Т’Принг в склепе в подземельях замка, вместо того, чтобы хоронить её на фамильном кладбище. Идея, возмутительная на первый взгляд, вообще-то имела под собой хорошее основание. Даже несмотря на то, что я был вполне уверен в её смерти, поручиться за это наверняка не мог. Она страдала от кататонии и случиться могло… разное. Именно поэтому, вечером следующего дня, после завершения всех скорбных ритуалов, связанных со смертью и предстоящими похоронами, наша маленькая процессия двигалась с гробом по коридорам замка. Спок и мистер Чапел, будучи близкими ей людьми, шли впереди, а мы с Джимом сзади. Гроб не был тяжёлой ношей для четверых мужчин, но присутствие смерти давило на всех нас. Спёртый воздух подземелья тоже не добавлял лёгкости. Наконец, множество тёмных лестниц и узких коридоров спустя, мы достигли зала, в котором леди Т’Принг предстояло найти своё последнее пристанище. Помещение, должно быть, имело длинную историю. В давние феодальные времена подвал, вероятно, служил темницей, а потом, здесь хранили порох или иные горючие вещества, если судить по плотно пригнанным медным листам, покрывавшим пол самого склепа и коридора, приведшего нас сюда. Массивная железная дверь так же была защищена от огня. Непомерно тяжёлая, она повернулась на петлях с громким, пронзительным скрежетом. В этом ужасном подземелье мы опустили нашу горестную ношу на деревянный помост и, сдвинув ещё не закреплённую крышку гроба, посмотрели на лицо покойницы. Однако наши взоры ненадолго остановились на лице умершей, — мы не могли смотреть на него без трепета. Недуг, сразивший её в расцвете молодости, оставил подобие слабого румянца на её щеках, как это часто бывает с кататониками, и едва заметную улыбку, столь ужасную на мёртвых устах. Мы вновь плотно закрыли гроб, привинтили крышку, надёжно заперли железную дверь и, обессиленные, поднялись наконец в жилую, в прочем, почти столь же мрачную часть дома.