when Life and Death embrace🥀

      «Что же тогда любовь?» – Феликс думал об этом во дворцовых покоях, не замечая хода времени. Он перебирал богов, всех, каких знал. Афродита изменяла Гефесту с Аресом, а затем Аресу – с Адонисом. Зевс вообще смотрел на Геру, только когда она одалживала у Афродиты пояс. «Кажется, Чанбин опять оказался прав» – Феликс усмехнулся, переодел тунику и вышел в коридор. «Любовь — это ведь счастье?».       А счастливые смертные обитали в Элизиуме.       Феликс будто снова оказался на поверхности: небо тут перетекало из чёрного в предрассветный розовый, затем в голубой и пламенно оранжевый. Росли оливки, кипарисы, платаны… И ни одного асфоделя. Дорожки выложили мозаикой, они вели к дворцам, какие были у героев при жизни – почти все они являлись царями либо полубогами. А иногда и теми, и другими.       Феликс заглядывал в их бесплотные лица и не мог найти и тени улыбки. Души имели тот же облик, что и в момент смерти – бог видел морщины скорби, опущенные уголки губ, глубокие борозды от хмурых лбов… И Феликс говорил с ними.       – Как ты умер?       Геракла боги свели с ума, и он собственными руками убил жену. Одиссей десять лет воевал и ещё десять – добирался до дома, чтобы там умереть от рук сына, которого и не знал. Агамемнон, предводитель всех греков, вернулся из Трои живым, и его зарезала супруга, что успела полюбить другого.       Каждый из них прославился в веках. Ни один из них не был счастлив.       – Помнишь, я просил назвать человека прославленного и счастливого? – голос, что подошёл бы и певцу, и царевичу, почти шептал.       – Да.       Феликс сел наземь, прижался к самшитовому кусту. Бог попытался разглядеть говоривших.       Один явно был героем: высокий, с длинными ногами и руками, созданными для боя, гладкой золотистой кожей и такими же волосами. Каждая его черта будто была вырезана из дерева по меньшей мере Дедалом. Другой же ничем таким не отличался. «Чем же он мог прославиться?» – недоумевал Феликс.       – Я не смог назвать ни одного, – продолжал второй голос, уютный, как треск костра, – и ты поклялся, что станешь первым, Ахилл.       Двое сидели на траве предельно близко. Они почти касались друг друга стопами. Они бы и коснулись, и положили головы друг на друга, и соединились бы в поцелуе. Но не могли. Как не могли мертвые вкусить пищи или уснуть. Их пальцы растворялись, проходили сквозь ладони, когда они пробовали их сцепить.       Но это не значит, что они перестали пытаться.       – Думаю, я сдержал своё обещание. Патрокл. Это всё из-за тебя.       Вдох застрял в горле. Феликс уже не заботился о скрытности, тепло расползалось в груди. Он нашёл. И он хотел услышать их историю. Потому что, когда души рассказывали – хоть ненадолго, но они оживали.

***

      Фи́говое дерево осталось за спиной. Нет, не так. Фиговое дерево, которое Феликс вырастил для Ахилла и Патрокла, прямо как на Пелионе.       – Ты же знаешь, что мы не можем съесть эти плоды?       – Знаю. Ты и до Патрокла дотронуться не можешь, но почему-то же он делает тебя счастливым.       Патрокл засмеялся и пихнул Ахилла ногой, та прошла сквозь него.       – Он мне нравится.       – Чем же? – спросил царевич Фтии с нотками ревности.       – Не похож на Фетиду. Я его не боюсь, – Патрокл взглянул на Феликса уже серьёзно. – У тебя большие неприятности, если ты бог, которого никто не боится.       Он не понял тогда его слова. «Разве должен я внушать страх, чтобы меня почитали?» – Феликс гулял по Элизиуму с этим вопросом в голове. И мысли возвращались к той, кого он боялся больше всего.       Страх – вот что научило Феликса угадывать настроение по ноткам в голосе; быть тихим и незаметным; прятать всё, что тебе дорого. Другие боги боялись эриний. Феликс боялся собственной матери.       Однажды он задержался в Ниссейской долине, потому что Гелиос опоздал. Феликс вернулся во дворец, где было подозрительно тихо. Мать появилась из ниоткуда: ни тебе предупреждающих громких шагов, по каким можно понять, что она не в духе, ни позы «угадай, чем ты меня расстроил в этот раз». Тут же – терновая клетка. Прутья, что прорвались прямо из пола, сплелись над головой.       Феликс похолодел, отшатнулся. Ахнул. Шипы укололи руку, оцарапали другую. Треснул край зацепившейся туники. Усилием воли он заставил себя замереть.       – Так-так-так, – мать встала напротив. – И где же ты был?       – В долине.       – Ах в долине! А должен? – она склонила голову набок.       Феликс не знал ответа. Но если она недовольна, то, наверно, не в долине.       – Во… дворце? – предположил он.       – Ага, – Деметра скрестила руки на груди. – И если ты знал, что должен быть во дворце, то почему тебя тут не было?       – Гелиос… задержался. Ты же знаешь, он иногда так делает, и цари казнят своих астрономов, – Феликс поднял на неё глаза и закусил щёку.       – Маленький лжец, – (терновник обступил ещё плотнее), – по моим часам Гелиос не опоздал. Где ты был? Между нами не должно быть секретов, – голос Деметры то смягчался, то резал по ушам. – Знаешь, как я волновалась? Я же так люблю тебя... Неужели тебе меня совсем не жаль? Ах ты эгоист! Не хочешь говорить? – она задрала подбородок. – Ладно. Ну и молчи, – и ушла.       Деметра устроила пир специально для сына. Гости слонялись мимо Феликса, и всем возбранялось говорить с ним. Всякий сброд – дриады и сатиры – шептались перед его клеткой и глазели. Феликс терпел. Он мог бы попробовать разрушить клетку, но Деметра только сильнее накажет его. Проще было подождать.       Затем мать без объяснений прекращала наказание. Они не разговаривали, и Феликс старался не попадаться ей на глаза. Иногда она могла так же молча заявиться в его покои и принести что-нибудь. «Вот, смотри, львёнок» – говорила она и уходила. Львёнок вырастал во льва, затем старел и умирал.       Но пока он был жив, совсем недолго, Феликсу не было одиноко.

***

      – Почему богов должны бояться, Чанбин? – вопрос разлетелся по трапезному залу.       – Потому что страх – это сила, – не отвлекаясь от еды ответил он. – Как заставить смертного молиться, приносить жертвы, строить храмы? Заставь его бояться. А вся их жизнь – почва для страхов: страшно не принести улов, страшно не заплатить аренду, страшно не выйти замуж, страшно заболеть, утонуть или голодать, – он говорил об этих вещах так буднично, что хотелось ему треснуть. – Вот боги и заставляют их бояться: Посейдон волнует море, Артемида уводит дичь из лесов, Зевс громыхает и плодит чудовищ.       Феликс опустил глаза. Кисти, что лежали на коленях, комкали тунику. Чанбин, как всегда, был прав. И от принятия его правоты едва не тошнило. «Что же моя мать придумала для смертных?» – но Феликс уже знал, что любой ответ его не обрадует. Деметра была сильной богиней.       – А ты?       Феликс выжидающе смотрел на Чанбина. Кожа зудела. Страх, но необычный, закрался в сердце. Феликс ведь помнил запах его величия.       – А мне и делать ничего не надо. Кто из людей не боится смерти?       Феликс выдохнул. Чанбин не ждал ответа, но он всплыл в голове сам:       – Ахилл.       Эхо имени разнеслось по залу и повисло между ними. Чанбин не выпускал килик и свиное рёбрышко из рук. Скосил глаза, затем снова поднял на Феликса.       – Он потерял лучшее, что у него было. Возлюбленного. И смерть больше не пугала, – Феликс не мог сдержать улыбки. – Наоборот, Ахилл искал её, чтобы встретиться с Патроклом здесь, в Подземном царстве.       Феликс ждал. Но Чанбин не говорил ничего, не пытался разбить его доводы, вывернуть всё обратной стороной. Руки расслабились, налились теплом. Феликс ещё больше уверился в том, что понял сегодня. Он кивком попрощался, прошёл вдоль стола танцующей походкой. Замедлил ход у трона и провёл пальцами вверх по мускулистой руке:       – Любовь сильнее страха.       Чанбин не стал спорить.

***

      Осознание точило Феликса. Как волны подтачивают скалы, вопросы и мысли нападали на то незыблемое, что было с ним, сколько он себя помнил. «Мать любит меня. Всё, что она делает, продиктовано любовью. Если она злится, если она отвергает меня – это я виноват».       Чанбин же не говорил, что любит. Он и не запрещал ничего: в Подземном царстве Феликс мог делать, что хотел. Это было ему в новинку. Но клетка оставалась клеткой, пускай и более просторной. И Феликс кожей чувствовал её прутья.       Он узнал Чанбина по шагам. Равномерные и твёрдые, но не слишком быстрые. «Хорошо» – Феликс коротко выдохнул. Для того, что он задумал, Чанбин должен быть в добром расположении духа.       Феликс вытер ладонь о тунику. Он давно уже не спрашивал разрешения. Да и Чанбин – это не мать. Тут… другие способы. «Садишься ему на колени и начинаешь лить мёд в уши. Чувствуешь, что разомлел – и проси, что хочешь» – звучали в голове нимфы.       Только Чанбин занял своё место за столом, Феликс встал.       – Не пообедаешь со мной? – Чанбин вскинул брови.       Бог весны передвинул свой стул к Чанбину и сел подле него. Он только покачал головой и принялся за еду. Схватился за пустой килик.       – Налить тебе вина? – прожурчал Феликс.       Чанбин откинулся на спинку, облизнулся, глядя на Феликса. Тот поднялся, взял полный киаф, налил вино с высоты журчащей струйкой. Руки подрагивали. Феликса не учили прислуживать, и пара капель наверняка упали на скатерть.       – За тебя, дорогой, – Чанбин отпил, глядя на Феликса поверх чаши.       Он наполнял его килик всю трапезу, каждый раз чувствуя щекотку от пальцев, что гладили его под коленом и пытались подняться выше. «Работает» – думал Феликс, сглатывая ком в горле. Вынес чашу для омовения рук. Опустился на одно колено, промокнул кисти полотенцем. Феликс не поднимал глаз от рук Чанбина.       Вытирал каждый пальчик, разглядывая бугрящиеся под кожей мышцы. Она была белой, как мрамор, с прожилками вен, и казалось, перед тобой ожившая статуя. «Все боги красивы, но каждый – по-своему». Образ, как вспышка, пронёсся перед глазами. Феликс встряхнул головой.       Бог присел на край трона, перетёк Чанбину на колени. Он ухмыльнулся одним краем рта, и придвинул Феликса вплотную к себе. Спина напряглась, когда он попытался отдалиться.       Делая усилие над собой, Феликс прижался к Чанбину. Запах дыма и пепла набился в горло. Феликс уткнулся в чёрную макушку, вновь и вновь вдыхал флёр величия. Щёки уже горели. «Нужно больше» – юный бог сглотнул. Осторожно положил руку на открытую кожу, не прикрытую черным хитоном.       Феликс выводил невесомые узоры на груди Чанбина, задыхаясь от непонятного чувства. Оно же пришло к нему тогда в долине. Широкая ладонь сместилась с его талии на поясницу, ещё ниже… Волна жара захлестнула по самые брови. Чанбин заглянул Феликсу в глаза.       Он никогда не смотрел на него так раньше. Тепло и жадно. Сердце подпрыгнуло в груди. «Сейчас».       – Я хочу на поверхность.       Этот миг тишины был самым опасным.       – Ах вот оно что, – Чанбин шершавой рукой огладил внутреннюю сторону молочного бедра, отдаляясь от колена. Феликс закусил щёку. Ничего страшного. Он привык терпеть. Только что это за молнии пробегают вслед за пальцами? А жар – словно гром после них… – И куда бы ты отправился, дорогой? – Чанбин дышал отрывисто.       Феликс подавил странный вздох, когда бог сжал его бедро.       – На гору Пелион.       У Феликса было много планов: Крит, Спарта, Аргос… Но перво-наперво – Пелион. Ахилл рассказывал о нём так, будто это – самое прекрасное место на земле. И самое счастливое. Чанбин прикрыл глаза, раздумывая.       – Туда, пожалуй, можно.       После обеда подали колесницу. Её всё так же тянула четвёрка вороных коней, что раздували ноздри и вскидывали головы. Чанбин сам держал поводья. Когда боги проносились над реками, он одной рукой придерживал Феликса за талию.       Они прошли сквозь земную толщу и оказались сразу на месте. Сотни запахов ударили в нос. Птицы и насекомые, каких не было в царстве Чанбина, звучали вдвое ярче. Феликс взглянул на спутника, ожидая увидеть отражение своего восторга.       – Гора как гора, – Чанбин пожал плечами.       Но для Феликса всё новое было чудом: и холодный ручей, и осколок розового кварца, и следы горного льва. Он удивлялся простым вещам, оборачивался на Чанбина, а тот только едва заметно посмеивался. Феликс погнался за белкой и не заметил, как ветки деревьев скрыли его от мрачного спутника.       Холодок объял тело. «Я могу сбежать» – он глядел сквозь решето листьев, сжал кулаки, – «Но я могу и вернуться. Посмотреть, что он на это скажет». Феликс моргнул несколько раз, глубоко дыша. Ступил на обратную дорогу.       – Поймал?       Он не сразу понял, о чём Чанбин спрашивает. Помотал светлой головой. Встал рядом с Чанбином, украдкой вглядывался в его лицо, пытаясь заметить там перемены, знак надвигающейся грозы. Но ничего такого.       – Сколько меня не было?       – А мне почём знать? – Чанбин хмыкнул.       «Он не следил» – распахнутыми глазами Феликс смотрел на свои сандалии. Ноги и руки налились силой, словно требовали, чтобы ими воспользовались. Он вскинул голову.       – Не боишься, что я сбегу? – сказал Феликс как бы в шутку.       Чанбин прошёлся взглядом по его лицу, медленно, обстоятельно.       – Попробуй…       Феликс сделал шаг, другой. Спиной пятился к гуще леса, глядя похитителю прямо в лицо. А Чанбин смотрел так, будто он – душа Патрокла, что не может дотронуться до своего Ахилла. Только Чанбин скрылся из виду – Феликс пустился в бег. Перепрыгивал корни, раздвигал ветки деревьев, пригибался и уворачивался. В груди жгло.       Бог выбежал на прогалину, остановился в тени леса.       «Вот и всё» – Феликс посмотрел на ясное небо. – «Кого бы позвать? Мать? Или Джисона? Да, пожалуй, его. Так она подождёт, пока я окажусь во дворце, а уж потом…» – он вздрогнул. – «Что она придумает? Поверит ли, что во всём виноват Чанбин?». Феликс не перешагивал границу тени. И чем дольше – тем меньше ему этого хотелось.       Он обернулся. Феликс не запоминал дороги и не знал, куда идти. И всё равно вглядывался туда, где, как он думал, ждал его Чанбин. «Но он похитил меня. Украл, будто я и не сын Зевса, не бог вовсе». Жар разъедал кожу, ломил кости. «Я должен ненавидеть его. И я должен хотеть вернуться» – Феликс сжал кулаки до белых костяшек. На ладони болели синие следы ногтей.       Пусто.       Феликс вздохнул, опустил плечи. Постоял немного в тишине, выровнял дыхание.       – Чанбин?       Он появился тут же, выступил прямо из тени.       – Да, любовь моя?       Феликс подошёл вплотную. Втянул терпкий аромат, смял под ладонью хитон.       – Поехали домой.