Добро пожаловать в ад

Рацию разрывает голос полковника: — Коробочка-2! Хорони ребят, говорю! Что ползаешь, как хер в рукомойнике? Делай, что велено! Едет танк по приказу Ко двору обстрелянному. — Сугроб-2, я Коробочка-2. Почему я? — спрашивает Танкист полковника, Своей скорби не тая́. — Хорони ребят, сказал! Делай что велено! Не выделывайся блядь, Как барышня кисейная! — Потери, командир, списываешь?... — В рации голос отвечает потерянный. — А что мне списывать? Моя могила Уже вырыта, Коробка, Выпрыгнуть мне из неё невозможно, — о таких вещах говорит полковник вовсе не робко, — Мне отчитываться не перед кем, Кроме товарища Бога. Самого его гложет Болнее ожога: —Ты пойми! Нас всех здесь положат! — Эх, Коробочка... Коробочка-2! Хорони, говорю, ребят, Чтоб на грязи не осталось и следа! — Ты пойми, через час чечены Займут больницу, блядь! Начнут ребятам, что перед тобой лежат, Яйца и головы резать. Нашим швырять! — Думаешь, получится? — Спрашивая Коробочку, Наводчик сомневается. — Это же танк, Богдаша. Два раза проедет, И следа не останется... **** Т-80 развернулся. Сминая всё на пути, попёр дальше, Поехал прямо по телам. Разворачивая стрелковую башню, Танк ехал по мёртвым пацанам. Казалось, слышен Треск костей под траком танка; Он перемалывал останки. Вдавливал мёртвых в грязь, И разрывал их на куски. Боль давила танкисту на виски. На ходу он закрывал глаза, Не желая видеть никогда В грязном наводящем окошке Мёртвых товарищей тела, Коих сравнять с землёй он должен. И прозлезившись, он крестился, Но хоронить ребят продолжил. Кровью русской забрызгана броня, Испачкан танк кровью солдат. Кровь холодная, тёмная, Но молодых совсем ещё ребят. И намоталась на гусеницу танка Окровавленная портянка Неизвестного солдата. А на лицах танкистов Лишь боль и горе. Утрата... Боль и уныние на сердце. Капли крови с гусениц капают. Говорит кто-то шёпотом: — Наших хоронят... Опять танком закапывают... Рядом со снайпером Собрались все у окна. Танк едет по двору мимо, И вверх мужики поднимают АК. Костя Питерский заплакал. В воздух автоматы паля́т. Нарышкин свечку достал И зажёг, поминая ребят. Наблюдал полковник За Коробочкой; Картина страшная в глазу. Ладонью грязной он смахнул С щеки текущую слезу. — Чего па́лите? — Кричит охрипший командир, Услышав в корпусе стрельбу, — Чего патроны попусту тратите!? Что за пальба? На что Кобра отвечал: — Товарищей, товарищей хороним, на! Салют, салют последней части, на! Как полагается! С выстрелами боль Из груди вырывается, Слёзы все по скорбным лицам Снова всё катятся. Хоронили ребят, Как полагается, с честью, А в холодных руках С молитвой теплится свечка. Танком распахана грязь. Пропитанная кровью земля, Она будто стонет. Оказалось, так просто умереть тут зазря. Жизнь пацанов ни гроша здесь не стоит. **** Не отошёл Сугроб от горя, Как в рации возник Голос все тот же знакомый: — Сидишь сейчас, наверное, за бошку Хватаешься: что делать, что делать? Сугроб, полковник... Мне жалко тебя. Ты наверное такой маленький, шустрый, В штаны наложил, бегаешь туда-сюда. Все равно ни хера не получается, да? Совковый полковник, сколько ж Вас, бездарей, наплодили-то, а? Исрапилов издевался, чтоб его В аду драли черти. Последней каплей для всех Стал салют последней чести. Но придёт когда-то час Расплаты и мести. — Какая же ты падла, Дукуз... Но тот лишь покривлялся в ответ, Подобно злорадостной мрази: — Меня от тебя тошнит! Всё, свинья, конец связи.