Есть идея

Я тоже думал, говорит Игорь, что это Олег Волков, друг твой. Пока не узнал, что он в Сирии погиб. Серёжа вскакивает, бутылка сама собой вырывается из руки и врезается Игорю в темечко, Игорь падает, Олег смеётся, свет гаснет, включается светомузыка, Олег обрастает перьями, говорит, что никакого Олега нет и не было, потом снова смеётся (и в его лице Серёжа видит своё), потом говорит жуткие вещи, потом угрожает, потом Серёжа бросается на него, они дерутся, но он сильнее, и Серёжа в отчаянии хватает с пола осколок, чиркает себе по горлу – поверхностно, едва до крови, потому что от неожиданного сильного удара по руке осколок вылетает из стиснутых пальцев – и заполошно вскидывает глаза. Светомузыку обрубает. В комнате сумрачно и тихо: тяжёлые удары басов и белый шум – это только в ушах, это толчки пульса и шелест крови по венам. По-настоящему слышно только, как тяжело дышат двое и как хрустит стекольная крошка под ботинками бравого майора. Тот делает ещё два неверных шага, попадая в поле зрения – длинные ноги в потёртых джинсах, старенькая кожанка, тёмная футболка, выше смотреть уже страшно – и начинает полушёпотом орать. Сдурел ты, что ли, идиотина, ты что тут устроил, придурок, больной на всю голову – почти теми же словами и ровно с теми же интонациями, что и воспиталки в детдоме: с бессильной досадой, выплескивая ярость, боль и пережитый ужас за неразумного, безответственного подопечного, едва по собственной дури не погибшего, но все-таки живого, а значит пусть слушает теперь и терпит, пока не кончится запал. У Грома запал этот, видно, невелик, кончается быстро – в тот же миг, когда у Серёжи кончаются силы. Он оседает задом в стекольную крошку, еле подпирает себя дрожащей рукой, чтоб не опрокинуться навзничь. Сверху наваливается неподъемное, невыносимое осознание. Что он натворил. Что он натворил? Что. Он. Натворил. Как там сказал Олег (не Олег)? Я - это ты. Это мы. Не было никакого Олега. С чего он вообще решил, что Олег – есть? Целую вечность от него не было ни слуху ни духу, последнее письмо – "жди в сентябре", почти полтора года назад. Теперь что-то смутно припоминается... Серёжа и правда больной, и действительно на голову. Ужас и вина заполняют душу, переливаются за край и затапливают уже и тело мерзким вязким киселем, от которого конечности становятся вялыми и тяжелыми, не двинуть даже пальцем. Серёжа, как за соломинку в водовороте черной дыры, хватается за физические ощущения: жжение в изрезанных ладонях, саднящий росчерк на горле, больные молоточки в висках, волны тошноты, на гребне которых главное – покрепче сжать зубы и медленно дышать носом, и ждать, пока отпустит… Гром говорит что-то там, на фоне, сначала зло, потом раздраженно, потом интонации сменяются. Серёжа замечает его по-настоящему, когда он садится напротив прямо на усыпанный осколками пол и несколько минут дышит в такт. Они смотрят друг другу в глаза, и Серёжа разжимает зубы: – Это я всех убил. Гром угукает. Как будто бы даже равнодушно. Не пытается убедить, что это был не Серёжа, а его злобное альтер эго, хотя, судя по недавнему взвинченному монологу, очнулся почти сразу (правильно Олег говорил когда-то: удар у Серёжи непоставленный) и увидеть успел многое. И пафосные признания второй личности, и Серёжин ужас перед ней, и его нелепые попытки оправдаться и защититься, и их "драку" (как, интересно, это выглядело со стороны? тело-то одно!). К моменту, когда под Cерёжины пальцы попало стекло, Гром ухитрился поднять своё оглушённое тело с пола и кинуть его на спасение ближнего. Не иначе как по привычке, а то ведь стоило ли спасать… Набравшись храбрости, Серёжа продолжает: – Меня в тюрьму теперь? Выходит жалобно, совсем по-детски. "Меня накажут теперь, Ан-Виктрна?" "Ну а ты как думал, Разумовский?" – Тебе бы головушку пролечить, – неожиданно не по сценарию откликается Гром. – Только учти, неделькой в стационаре не отделаешься. Суд будет, куда направят еще... В Форт могут… – А вылечат? – с обреченной надеждой спрашивает Серёжа. Гром долго молчит, потом встряхивает головой и чешется, как собака. Задевает ранку на маковке, кривится от боли (Серёжа сочувственно морщится) и разражается раздраженной тирадой, мол, откуда ему знать, вроде ж врачи там зарплату получают, должны и делать что-то для пациентов, наверное, иначе какое вообще отличие от тюрьмы? Ну а где варианты-то. – Я могу... заплатить. За лечение. Нанять психиатра, который... подберет… – Да не мямли: "заплатить", "нанять" – кто тебе позволит, шизику? – всё ещё сердито обрывает Гром, но вдруг смягчается: – Ты лучше вот что. Признайся сам. Напиши чистосердечное: типа, да, убивал, но в невменозе, ничего не помню, прошу изолировать меня от общества и позволить пройти лечение под надзором, такое всё. Авось прокатит. Я свидетельские дам. Тогда, может, и клинику выбрать позволят. – Серёжа вскидывает голову, но Гром тут же грозно хмурится, будто его перебили: – Ты если на домашний арест надеешься, то не надейся. Этого твоего... надо как-то того. Обезопасить от него людей, короче. – Да я понимаю, – гаснет Серёжа. – Конечно. Облегчения он не испытывает, густая вина затопила все поры души, перекрыв каналы для других эмоций и чувств. Что же он наделал. Людей убил. Какие бы ни были, а все-таки люди. Что он натворил… – Хватит уже казниться, – влезает в его мысли ворчливый, но с сочувственной ноткой голос Грома. – Поехали в участок. Носки где твои? Обувь, куртка – там не май-месяц, между прочим. И нахрена ты по офису босиком разгуливаешь? Ладно бы еще ковры тут лежали... Вставай. Перед лицом оказывается широкая ладонь. Серёжа берется за неё, слегка пожимая, как при знакомстве, но встаёт всё равно сам. * В участок они приезжают на такси. У Серёжи так трясутся руки (и изрезаны ноги), что вести машину он всё равно бы не смог, да и что она будет делать там, у участка, когда Серёжу арестуют и уведут? Медленно ржаветь голубям на радость?.. Таксист диковато косится, зыркая в зеркало заднего вида, но молчит – доплата за комфорт клиента в тарифе "супер-премиум" такая, что клиент, наверное, мог бы выйти к машине с парой больших чёрных мешков, за которыми тянется кровавый след, а таксист бы только попросил подождать минутку, пока он расстелет в багажнике пленку. Подумаешь, взъерошенный, бледный и трясется так, будто словил приступ эпилепсии. Деньги с карты уже списались, крути себе баранку. Кресла в авто мягкие, заглатывают в свои объятия, и Серёжа, поддавшись неожиданно сильной усталости, едва не засыпает, пригревшись в их тепле. Благо ехать недалеко. Машина мягко тормозит, шофер ловко выскакивает, открывает пассажирскую дверь и помогает Серёже выбраться. Тот встает на асфальт, качнувшись, но от дальнейшей помощи отказывается. На свежем ветру его снова начинает колотить. За плечом возникает Гром, смотрит намекающе. Вроде бы подгоняет (пусть и одним взглядом), но Серёже кажется – поддерживает. Становится легче. Немножко, но это отдается и в теле: ступеньки сами ложатся под подошвы, пологая лестница уже не кажется Эверестом. За вратами участка, будто в аду, даже в такой поздний час все гудит и колышется: люди встают, садятся, ходят по проходам, ведут кого-то куда-то, передают друг другу бумаги, переговариваются, орут в трубку телефона... В воздухе стоит тяжёлый дух пыли, макулатуры, пота и немытого тела с кислой примесью перегара. Впрочем, последнее, возможно, от бомжеватого вида мужичка за ближайшим столом – он всё норовит прикорнуть, пока сидящий напротив задерганный молодой дежурный пытается заставить его что-то не то прочитать, не то написать. Мужичок цепляет ручку негнущимися пальцами, немедленно ее роняет (ручка скатывается со стола прямо под ноги Серёже), и дежурный, коротко матюкнувшись, втыкает в новичка неласковый взгляд. – Чего тебе? – Я написать пришел... – тихо давит из себя Серёжа, снова ощущая обморочную слабость. С надеждой оглядывается, но майора Грома уже и след простыл. Помчал, наверное, докладывать начальству, что поймал опасного маньяка. Сейчас его – как это называется? – упакуют. Может, Гром и не соврал, и в итоге разрешат лечиться хоть и под замком, но в нормальной клинике, но сначала-то наверняка всё будет "как полагается". Решётки, грязные стены, соседи-уголовники, всеобщее презрение и ненависть… – Да че, блин, за невезуха, – вполголоса ворчит дежурный, затем продолжает громче, уже для Серёжи: – Днем-то прийти никак было? Вот прутся все именно в... – раздраженный спич прерывается звонком допотопного стационарного телефона, парень хватает трубку и минут пять обстоятельно, на повышенных тонах, с кем-то обсуждает какие-то номера и адреса. Серёжа стоит, внутренне умирая от неловкости и идиотизма ситуации. Ароматный мужичок сладко причмокивает во сне, уютно пристроив голову на сложенных на столе руках. Наконец трубка грохается обратно на телефон, и дежурный, чуть более спокойный, чем в начале беседы, снова устремляет взгляд на Серёжу: – Чего тебе?.. – Признание хочу написать, – повторяет тот почти шёпотом. – Ограбление? Избиение? – с профессиональным равнодушием уточняет дежурный. Косится в пиликнувший мобильник, и Серёжа тоже раздражается. Работник, блин! Такой всю преступность города раскроет, а то и страны. Говорит сердито: – Убийства. Парень, как ни странно, ничуть не меняется в лице. – Когда и где нашли тело? Паспорт ваш мож… – Я – Чумной Доктор! – не выдержав, срывается Серёжа. На его крик оборачиваются люди за соседними столами. Не такой уж он и громкий, чтобы весь участок замолчал от новости, но даже те, кто услышал, смотрят почему-то не с потрясением, а с брезгливым недоумением, как на городского сумасшедшего. Или Гром их уже предупредил? Но когда успел? И где его носит вообще?.. Серёжа частит, пока не растерял, не рассеял весь порох из прохудившихся пороховниц: – Это я их всех убил. И Гречкина. И Зильченко. И... Всех, да. Сжёг. Купил костюм, в компании Хольта, специальный, с огнемётами, на заказ, там специальные капсулы, и... Я не очень разбираюсь, извините, просто... дело в том, что я плохо помню, потому что это был не совсем я. Или... рано ещё для этого, да? Надо сначала чистосердечное написать? Как это делается? Я не знаю, я... в первый раз… Уже договаривая, Серёжа понимает, насколько по-клоунски это звучит – "извините, я в первый раз пишу чистосердечное признание о том, что заживо сжёг людей, не могли бы вы подсказать мне, как новичку" – и начинает давиться истерическим хихиканьем. Оно пропадает само собой, утихает, будто внутренний диджей выкрутил звук на минимум, когда Серёжа видит, с каким выражением смотрит на него дежурный. И бомжеватый мужичок – даже проснулся ради такого дела, приподнял голову и лупает сонно глазами. – Слышь, пацан, – говорит он хрипло. – Ты б шел проспался. Дежурный солидарно ведет носом. Серёжа вспыхивает: подумаешь, два бокала шампанского, да и прошло с тех пор уже сколько? Час минимум! Убеждает с горячностью человека, которому нет пути назад: – Честное слово. Почему вы мне не верите? Я убил этих людей, но я раскаялся, я хочу... искупить, оградить людей от своего... как он там говорил?.. Меня надо изолировать, понимаете? Не смотрите на меня так, я не пьян! Я не сумасшедший, то есть... ч-черт. Я... Скептические, осуждающие, недоверчивые взгляды оплетают душным липким коконом, будто исполинский паук методично упаковывает Серёжу себе на завтрак. Под футболкой между лопаток противно скользит капля пота, Серёжа со свистом втягивает в себя воздух и хватается за последнюю соломинку: – Игорь Гром! Ваш майор Гром убедил меня сюда прийти. Спросите его, он подтвердит. Он нормально всё расскажет, я не могу, я... немного... не в себе сейчас… – Оно и видно, – неприязненно хмыкает густо накрашенная девица из-за стола наискосок. Немытый Серёжин сосед показывает ей средний палец свободной рукой. Другая занята – держит тяжелую голову. Проснуться мужичок проснулся, но не взбодрился, смотрит на Серёжу, зачарованно приоткрыв рот с пробоинами зубов. Будто сказку ему рассказывают. По проходу к ним пробирается немолодая женщина с высокой светлой прической. Намеренно игнорируя и мужичка, и Серёжу, обращается напрямую к дежурному: – Что тут у тебя? – Да осень, Елена Пална, – удивительно сдержанно, но настолько же неинформативно отвечает тот. – Обострения пошли. По строгому взгляду, который женщина бросает на парня, Серёжа догадывается, что она ему кто-то вроде начальницы (хотя погон не носит), и решается. Говорит чисто и ясно, словно месяц готовился: – Пожалуйста, позовите майора Игоря Грома. Он подтвердит мои слова. – Майора Игоря Гро... – медленно начинает женщина, но Серёжа, не в силах ждать, торопится перебить: – Он здесь, точно здесь, только что приехал. Мы вместе приехали. Он меня и привёз. Наверное, начальству пошёл докладывать. Позовите, пожалуйста. Или напишите ему, я подожду. Обещаю, никуда не уйду. – Вас как зовут? – вдруг спрашивает женщина. Серёжа теряется – он редко слышит подобные вопросы в последние годы. Отвечает осторожно: – Сергей. – Видите ли, Сергей, – так же осторожно, в тон, продолжает она. – У нас в участке нет никакого майора Игоря Грома. И не было никогда. Вы уверены, что пришли вместе? Серёжа молчит, слушая, как тишина собирается в тонкий, будто комариный писк, звон. Женщина тоже молчит и ждет. Паузу взрезает тихое хриплое карканье, и Серёжа вздрагивает, но это всего лишь хрустнула под широким каблуком женщины так и забытая на полу дешевая пластиковая ручка.