Смутившаяся Зубейда

МАМУН И АМИН У халифа аль-Мамуна был злой брат Амин, и была наложница, очень тучная и упитанная. Она была так пышна, что с трудом доставала до отверстия между своих ягодиц. А Мамун настолько вожделел ее и настолько восхищался ее телом, что ходил подглядывать за ней в дом уединения. И она знала об этом, но делала вид, что не замечает его, чтобы дать ему и себе удовольствие и показаться ему. А ее подруга была очень худощава и была наложницей брата Мамуна, аль-Амина. Однажды наложница Мамуна обратилась к своей худощавой подруге, и спросила ее совета по тайному делу. – Что тебя тревожит? – спросила та. И наложница Мамуна доверилась ей и рассказала ей, что Мамун подсматривает, как она облегчается и струит на корточках в доме уединения, и что хотя ей все тяжелее и тяжелее сидеть на корточках, она переносит это, чтобы порадовать взор Мамуна, хотя сам он не догадывается, что она знает о его присутствии и тратит столько сил ради него. Но она чувствует, что продолжает тучнеть и полнеть, и что из-за размеров ее ягодиц ему уже не так хорошо видно как все выходит у нее из заднего отверстия, как раньше - это остается скрыто из-за растущей полноты ее зада. И вдобавок к этому, ее ягодицы становятся так толсты, что не могут вполне раздвинуться, когда она сидит на корточках, так что не все, что выходит из ее заднего отверстия, покидает ее тело - часть вышедшего остается между ее тучными ягодицами из-за их полноты, и когда она поднимается, Мамун видит у нее это, и это остается между пышными половинками ее зада, и ей надо долго очищать себя от этой нечистоты. И она не хотела бы лишать Мамуна зрелища, которого он желает, и не хотела бы, чтобы при облегчении у нее между ягодицами даже на краткий срок оставалось столько нечистоты, и не хотела бы тратить столько сил на то, чтобы очиститься от нее. И она сказала, что самой ей приходит в голову только один способ достичь желаемого, а именно: все то время, что она сидит и делает, раздвигать себе руками ягодицы, насколько она может достать до них, отводя руки к ним назад через бедра, и придерживать их себе так все время, что у нее выходит. Но тогда Мамун догадается, что она знает, что он за ней наблюдает, и выставляет себя напоказ c намерением, для него, ибо раньше она не поступала так. И она закончила речь тем, что она не в силах придумать иного способа сделать так, чтобы он видел все, что происходит с ней сзади, и просит у подруги совета. Но та не сказала ей ни да, ни нет, притворившись, что не знает, как посоветовать лучше, а сама побежала и рассказала обо всем этом Амину. И при встрече с братом Амин наедине стал смеяться над Мамуном, говоря: - Ты ходишь наблюдать, как из заднего отверстия твоей откормленной и упитанной телки выходит то, чему положено из него выходить, не непристойное ли это зрелище для халифа? Вот я, Амин, не пожелал бы смотреть на такое же зрелище у моей собственной наложницы! Мамун не пожелал открывать ему то, чего достигает полнота влечения мужчины к женщине, и чего достигает желание женщины являть себя мужчине. Поэтому он не стал говорить, что если любовь к женщине безмерна, а вожделение пламенно, то при виде таких вещей мужчина не думает ни о чем, кроме того, как вожделенны и хороши сокровенные места ее тела, которыми она все делает, и как хорошо, что она испытывает удовольствие и приятное чувство от ощущения удовлетворения своего телесного желания и от того, как она дает ему волю. Ведь не разглашают важного невежде и сокровенного – неотесанному. Вместо этого он решил отплатить Амину и обратить его слова против него самого. Поэтому Мамун сам предпочел посмеяться над ним и сказал, соединяя груз насмешки с толикой правды: «У твоей тощей, можно сказать, вовсе нет ягодиц, и не на что посмотреть у нее сзади. Поэтому, когда таким делом занята она, при взгляде на нее взор и ум не останавливается ни на чем, кроме самих выходящих из нее нечистот, ведь задних прелестей у нее все равно что нет, и тело ее не притягивает к себе взор, и словом, в это мгновение, кроме самого того, что выходит из нее, ничто не останавливает на себе глаз - а в этом веществе поистине ничего нет такого, что привлекало бы, и потому поистине выходит, что смотреть на нее в это время было бы неприятно. У моей же любимой задние прелести так полны и так хороши, что когда делает она, то думаешь не о том, что вышло, а о том, откуда вышло и как вышло - о ее прекрасном заде и животе, и о том, какое удовлетворение испытало ее тело, и как ее прекрасный зад открывался перед тобой и как она открывала тебе желания и удовольствия своего тела. При взгляде же на то, как это делает твоя, не обратишь внимания ни на что, кроме нечистот, которые ее покинули. Поэтому прав и ты, что не ходишь смотреть в эти мгновения на свою женщину, прав и я, что хожу смотреть на свою!»