Смутившаяся Зубейда

ХАЙАТ АЛЬ-ХУСН и РУСТЕМ Однажды прекрасная тучная Хайат аль-Хусн была обременена своим животом. А от объедения Хайат аль-Хусн часто страдала запорами и тогда она, как говорили ее служанки, не садилась на горшок чаще, чем раз в три дня. И вот посредине дня она поднялась с постели и стала посреди комнаты, чтобы живот у нее отвис и к ней приблизились облегчение и позыв (а она часто делала так, чтобы растрясти свои телеса). А в это время некий вор из числа багдадских воров, по имени Рустем, проник в дом и проскользнул в покой Хайат аль-Хусн, так что никто его не видал. И, притаившись, он увидел комнату, где находилась широкая кровать с неубранным покрывалом и смятыми подушками, и рядом с ней стояла прекрасная Хайат аль-Хусн, а она была упитанная сверх меры девушка восемнадцати лет, с лицом, подобным луне, и обильным телом, ясноглазая и темноволосая, и она была велика и толста, как беременная слониха! И Рустем поразился размерам ее живота, ибо ее необъятный живот был словно раздавшаяся гора и так велик, что опускался ей на ноги и закрывал бедра, а нежный пупок девушки тонул в жирной плоти; и у нее были груди полнее и больше, чем у любой женщины, отвисавшие на живот и распиравшие рубашку так, что она едва не лопалась на них. И он убедился, что ее тучность превосходит предел возможного, и обилие ее тела останавливает дыхание в смотрящем, ибо холмы ее боков были так широки, что она не могла из-за них достать до собственных бедер, а ляжки у нее разжирели до того, что девушка не могла сдвинуть коленей. А Хайат аль-Хусн стояла с голыми ногами, в одной короткой рубашке, которая не могла прикрыть ее из-за ее толщины, и из-под которой свисал ее тучный живот, так что Рустем видел ее цветущий пупок, и нагие тучные ноги, и раздавшиеся бедра, и обильные бока, лежащие на них, и дивился тому, как могла она стоять на ногах, если все ее прелести так жирны и тяжелы. И он восхищался здоровью и полноте ее бедер, выносящих неимоверный вес столь тучного тела. И тут Хайат аль-Хусн переступила с ноги на ногу, так что все ее тело затряслось, и ее бока и ноги задрожали, и она взмахнула руками, и схватила себя за живот, и воскликнула «О! о!» И вот с ней случилось то, что случается с подобными ей, и ее бедра заколыхались, а живот содрогнулся, и она стала пускать ветры со стонами и вскриками, хватая себя за обнаженные груди, вываливающиеся из пазух ее рубахи, и запрокидывая голову. И ветры выходили из ее зада так громко, что казалось, что живот девушки лопнет; а ноги у нее ослабели и подогнулись, и она села на пол, обхватив живот, ибо не могла удержаться на ногах, и продолжала громко пускать ветры, задыхаясь и всхлипывая. И Рустем увидел, что из-за своей толщины Хайат аль-Хусн не могла сидеть, как все, ибо величина тела не давала ей наклоняться вперед и сидеть прямо, так что она в силах была только лежать на подушках, чуть приподнявшись, откинувшись и раздвинув ожиревшие нагие ноги, чтобы дать место изобилию живота; и голова ее была запрокинута, так что она ничего не видела перед собой дальше своих собственных сосков под рубашкой, и Рустем подивился ее беспомощности. И когда Хайат аль-Хусн находилась в таком состоянии, она воскликнула: «Фатима, я пускаю ветры, о, помоги, Фатима!» И дверь тотчас отворилась, и вбежала ее чернокожая служанка, по имени Фатима, и, увидев Хайат аль-Хусн в таком положении, плачущую и пускающую ветры, она обрадовалась и засмеялась, и воскликнула: «Что это, госпожа, мне кажется, ты сейчас освободишься от съеденного! Наконец-то ты смогла сделать это без снадобий!» Но девушка зарыдала еще горше и воскликнула: «О нет, нет, Фатима! Рок разгневался на меня! Мой живот словно вздувается от того, что переполняет его, и я вся точно разрываюсь от пищи, но внутри у меня будто ком, и я не чувствую его, и он не двигается во мне, так что со мной едва происходит то, что ты видишь, и я поистине далека от облегчения! О Фатима, что же мне делать? Я словно умираю! Ведь уже почти два дня, как у меня не выходит съеденное! О Фатима, если ты не поможешь мне, то клянусь, я умру, умру, о Фатима!» И Рустем убедился, что из-за своей тучности Хайат аль-Хусн едва может говорить от волнения и лени, так что она должна была поминутно вздыхать и прерываться посреди речи, словно после тяжелого труда. И каждый раз, как она останавливалась и переводила дух, она тяжко пускала ветер, и из-под нее раздавался звук, будто из лопнувшего бурдюка или опадающего меха, и всякий раз, когда это с ней происходило, она вскрикивала и закрывалась рукой от стыда. И Рустем удивился изнеженности девушки, ибо она совсем не хотела сдерживать ветры, и подумал: «Эта девушка страдает от запора! Но ведь с тучными женщинами это обычно, почему же ей не помогут питьем или растираниями? Кто же не знает, что всем этим раскормленным красавицам без помощи служанок нечего делать в доме уединения? Видно, эта чернокожая Фатима не так проста, как о ней думают!» Между тем девушка испустила ветер с такой силой, что можно было бы подумать, что все ее тело затряслось не по иной причине, а от этого, и она закричала в страхе: «О, о, мое отверстие сзади разрывается! Помоги, Фатима!» И рабыня подбежала к ней, и обняла ее за живот, и огладила ей складки на бедрах, и подняла ей рубашку, открыв тучную мякоть вокруг ее пупка; и она прижала ухо к ее животу и сделала вид, что прислушивается. И она сказала (но поступила она так из хитрости): «О госпожа, я открою тебе тайну, ты больна опасной болезнью и можешь умереть!» И девушка заплакала и закричала, но Фатима сказала: «Я готова помочь тебе даже ценой собственной жизни! Ибо есть способ сделать так, чтобы твоя болезнь перешла ко мне. Ведь она гнездится у тебя между ног сзади и спереди, и если ты прикоснешься языком к таким же местам у меня, она перейдет ко мне, подобно всякой заразе; и чем чаще и сильнее ты будешь двигать у меня там языком, тем скорее твоя болезнь перейдет на меня!» И девушка вскричала: «О Фатима, скорее сделаем так!» И рабыня сбросила шальвары и встала на четвереньки, и девушка стала лизать ее в оба ее укромных места, у нее между ног и между ягодиц, и вскоре служанка стала вскрикивать и стонать. А другие служанки смотрели на это сквозь щели в двери, ибо Фатима предупредила их о том, как обманом она хочет управиться с их молодой госпожой и заставить ее ублажать похоть своей собственной рабыни таким образом. И когда Фатима натешилась и распалилась, она поднялась и сказала испуганной Хайат аль-Хусн (а та смотрела на нее со страхом): «О госпожа, ты сама слышала, как я стонала от боли, которая перешла ко мне от тебя! А сейчас я сяду у тебя за спиной, и буду бороться с твоей болезнью, которая теперь во мне. Но ради своей души, что бы ни случилось, не оглядывайся на меня, если тебе дорога жизнь! Ведь если твоя болезнь увидит тебя, она вспомнит свою прежнюю госпожу и снова перейдет на тебя!» И девушка, как была, осталась стоять на четвереньках, а рабыня задрала ей рубаху, так что Рустем увидел, что там у нее две тучные ягодицы, белые, как жир, из которого они были созданы, а из-под них свисает тяжкий раздвоенный купол ее кусса, а в нем щель с пухлыми губами. И при виде ее голого кусса и тучной женской складки юношу одолело желание, так что он едва мог сдержать себя. А Фатима села за спиной своей нагой госпожи, и раздвинула ноги, и со стонами стала чесать и ласкать себя между них, ибо она распалилась выше всякой меры, видя ожиревшую голую стыдобу Хайат аль-Хусн, и она говорила, вздыхая: «О, сейчас я поборю твою болезнь! Ради себя, не оборачивайся и молчи, что бы ни случилось!» И Рустем разгневался на нее сильным гневом из-за ее обмана, и он подкрался к ней и схватил ее за горло так, что она едва не лишилась памяти, и прошептал: «Не останавливайся, о бесстыдница, и продолжай, если хочешь остаться жить! Вот, вместе со мной мои рабы, и они спрятались здесь незаметно для глаза, и они будут глядеть за тобой, и чуть только ты перестанешь, они лишат тебя жизни!» И рабыня испугалась, и поверила каждому его слову, и продолжала свои крики и стоны. А Рустем подполз к девушке, и привстал на колени между ее ногами, и распустил себе пояс, так что шальвары упали с него и из них вышел айр, напрягшийся и крепкий, и он прижал его к бедрам девушки. И увидев его обнаженный зад, показавшийся из шальвар, рабыня закричала: «О госпожа, сейчас болезнь, которая осталась с тобой, примет в твоем теле последнюю схватку и исчезнет! Не оборачивайся же, что бы ни случилось» - и она продолжала вздыхать и вскрикивать. А Рустем поглядел на то, что было у нагой девушки между ляжками, и когда он увидел, как тяжел ее кусс и как велик у нее лобок, он захотел ее великим желанием, и он раздвинул ее тучную наготу, и погрузился в нее айром, едва сдерживая стоны от наслаждения. А Хайат аль-Хусн из-за страха, невинности и надежды едва понимала, что происходит с ней, и когда Рустем вонзил свой зебб в ее щель и вошел в отверстие ее пола, она закричала: «О, что со мной?» И рабыня ответила: «Это здоровье входит в тебя так же, как в меня раньше вошла болезнь! Не удивляйся ничему!» И Хайат аль-Хусн не могла ни встать, ни повернуться из-за своей тучности и еще потому, что за бедра и зад ее держал Рустем, и он насладился ей, как только хотел и нашел в ее заплывшей стыдобе величайшую из услад. И все это время у девушки содрогались бедра и колыхалось все тело, так что ей растрясло живот, и от этого позыв, наконец, пришел к ней, а она ослабела от наслаждения и уже не могла сдержать себя. И вот, почувствовав это, она закричала: «Ах, я делаю, делаю! Из меня выходит, выходит, о Фатима!» И прежде, чем она закончила, из ее зада повалило прямо на бедра юноше, и тот отпрянул, и выскочил из ее отверстия, загрязнив свой зебб, и он не мог ни закричать, ни натянуть шальвары, чтобы не выдать себя и не запачкать их своим зеббом, на который она наделала, и он должен был оставаться в этом виде перед рабыней, которая едва в силах была не стонать от смеха. И Рустем должен был бежать от них в таком виде, и покинул дом, чтобы укрыться и привести в порядок свое тело и одежду. А Хайат аль-Хусн воскликнула, когда рабыня убрала за ней и мыла ей между ягодицами и вытирала ее жирную стыдобу: «О Фатима, воистину правдивы твои слова, ведь мне никогда не было так сладко, как в тот миг, что в меня входило здоровье!»