Смутившаяся Зубейда

ХАЙАТ АЛЬ-ХУСН И АЛИ Но из-за обжорства и изнеженности Хайат аль-Хусн не переставал преследовать запор, и она могла просидеть на горшке любое время, и все равно оставить его пустым. И хотя ей всегда ставили особые горшки, большие и с широкими краями, и клали мягкие подушки на его края, она плакала и жаловалась, что его края все равно режут ей зад и ноги, когда она так долго бывает на нем, и это бесполезно для нее и не помогает ей облегчаться. И ее мать снова поговорила с врачом и сказала: «Тучность и красота моей дочери зашли дальше, чем были, и она уже не может достичь желаемого на горшке!» И врач сказал: «Вели ставить ей клистиры, о достойнейшая!» Но та ответила: «Нет, во имя блага! Я не дам засовывать его моей дочери в зад, ибо это развратит ее и наведет на непристойные мысли, и заставит ее думать о тех своих отверстиях и частях, о которых она сейчас и не думает, ведь она невинна, как дитя!» И врач усомнился в ее словах, ибо знал, что Хайат аль-Хусн ни о чем не думает так, как о том, что у нее сзади и между ног. Но он не стал говорить ей об этом, и сказал: «Тогда пусть она прогуливается и растрясает себе живот!» Но мать ответила: «Ты насмехаешься надо мной? Она слишком велика и тяжка, чтобы гулять, ведь она едва может стоять на ногах из-за своей тяжести!» И врач сказал: «Мой совет был иной: носите ее в носилках, чтобы тряска подействовала на ее живот, а когда ей приспеет, пусть сходит и облегчается!» Но она сказала: «Воистину, моя дочь так нежна и избалованна, что не хочет сдерживаться! Когда ей приспеет, она должна делать сразу, а не ждать, пока ей помогут выбраться из носилок! И вдобавок, если она будет ждать этого, у нее может пропасть позыв!» И врач сказал: «Тогда сделайте под ней дверцы в носилках, и всякий раз, как она захочет по нужде, отворяйте их, раздвигайте на ней одежду и обнажайте ей снизу ее перёд и зад, чтобы она могла пустить струю и сходить по большой нужде. А потом помойте ее, оденьте ей оголенные места и вновь заприте под ней!» И она воскликнула: «Ты сказал мудро!» и богато наградила его, и они все сделали так, как он посоветовал. И Хайат аль-Хусн понравилось это больше, чем сидеть долго на горшке, хотя она и изнемогала от движения. И дома она не пользовалась больше горшком, а делала на пеленки с помощью служанок, раздвигавших ей ее телеса внизу, а на прогулках делала все так, как придумали для нее. И вот случилось так, что ее должны были показать человеку, отбиравшему девушек для халифа (а того человека звали Мансур), ибо мать ее не знала, что с ней делать, и слышала, что халиф любит тучных и изнеженных женщин, и хотела отдать Хайат аль-Хусн ему. А чтобы та не противилась и не жаловалась, как обычно, что ее заставляют подниматься и покидать дом, служанки тайком сказали ей, что она поедет сразу к халифу, и тот сойдется с ней, как муж с женой. А она мечтала о соитии, как ни о чем другом, и тот Рашид еще раззадорил ее разговорами об этом, и когда она услышала это от служанок, она больше не противилась. И ее взгромоздили и усадили на носилки и понесли, и там было десять мужчин, чтобы нести ее. А из-за спешки никто не подумал приставить к ней женщину, которая отпирала бы дверцы под ней, ибо совсем забыли про ее зад и фардж и не помнили, сколько времени назад она справляла нужду. И вот не прошли они и пятисот шагов, как ее расперло сзади и спереди, и она воскликнула: «О вы, я хочу по нужде!» Но никто из них не мог бросить носилок, чтобы отомкнуть под ней, и она испугалась и впала в отчаяние, что загрязнит одежды перед халифом или сделает, не доезжая до него, и боялась даже заплакать и закричать, чтобы не пустить сразу струю и не сделать сзади. А в это время мимо проходил юноша, по имени Али, из купцов, и увидел ее носилки, с трудом перетаскиваемые десятком носильщиков. А они еле переставляли ноги из-за тяжести носилок и не прекращались у них из-за этого жалобы и споры. И при виде Али - а больше никого в той местности не было на виду - у Хайат аль-Хусн словно улетел разум и она не помнила ни о чем, кроме своего желания облегчиться сзади и спереди, и забыла стыд, и остановила носилки рядом с Али. И Али не успел удивиться этому, как вдруг из носилок показалась рука Хайат аль-Хусн, обнаженная до локтя и словно обложенная жиром, равной которой не видали по тучности, вся в изобильных складках, мягких и нежных. И Али подумал: «Та женщина, которой принадлежит эта рука, должна быть настоящей горой из плоти!» И рука поманила его, и он подошел к носилкам, а та, что была внутри, приоткрыла занавеску. И Али увидел, что это прекрасная девушка, как гора жира и мяса, с пухлыми щеками, и мягкой шеей, и тройным подбородком, подобным полноводным ручьям, и он подумал: «Какова же должна быть вся она с ее телом, подобным самой широкой равнине, покрывшейся неимоверными холмами из жира!» И представив себе всю ее нагой и открытыми все складки ее тела, он не мог сдержать вздоха. И Хайат аль-Хусн сказала: «О юноша, как твое имя?» И он назвался, а она произнесла: «Знай, Али, что я предназначена халифу, и я девственна и нежна. И теперь меня несут показать ему, ибо я очень толста, ведь мое тело - это гора из плоти и море из жира, и он полюбит меня великой любовью. А теперь скажи мне, приходилось ли тебе ухаживать за детьми?» И Али ответил: «Приходилось, о красавица!», и девушка воскликнула: «О, хвала! Мне не стыдно просить тебя! Ведь я как ребенок, и очень изнежена. Но обещай, что ты не сделаешь больше того, чем я попрошу!» И Али обещал ей. И Хайат аль-Хусн сказала: «О Али! Я поела и попила!» И Али сказал: «Это неудивительно! Ибо если бы ты не ела и не пила, ты не была бы в таком состоянии и твое тело не поражало бы смотрящего своей полнотой». Но девушка ответила: «О Али! Но я сделала это сверх меры!» И Али подумал: «И это неудивительно, ели посмотреть на тебя». А девушка продолжала: «И теперь я почувствовала стеснение в животе и между ног!» И Али поразился таким словам и сказал: «Это обычное дело, но зачем ты говоришь о нем?» А девушка отвечала: «Клянусь, я не стала бы рассказывать тебе об этом, если бы не то, что одолело меня! Ведь я очень изнеженна и совсем не умею терпеть. И я боюсь, что это случится со мной в дороге, или когда я буду выходить из носилок, или когда меня будут раздевать перед халифом! Но всего больше я боюсь, что это случится, когда халиф будет на мне. Ведь я слышала, что в это время трудно сдерживаться даже простолюдинке!» И Али спросил ее: «О госпожа, о чем ты говоришь?» И она воскликнула: «О, разве ты не понимаешь сам?» Но он сказал: «Нет». И она ответила едва слышно: «О том, что случается с детьми». И Али поразился и сказал: «Тяжело твое дело, о прекрасная! Но зачем ты рассказываешь это мне? Почему ты не слезешь с носилок, чтобы самой справиться со своими делами?» И девушка заплакала и сказала: «О глупец! Неужели я не совершила бы этого без твоих слов! Но едва они возьмут меня, чтобы помочь мне выйти, и начнут раздевать и усаживать меня, как от движения и сотрясения я не смогу удержаться и сделаю все сразу и схожу сзади и спереди в собственные шальвары! Я запачкаю себе одежду, и мне негде будет найти новую. Ради блага, помоги мне, я едва терплю!» И Али улыбнулся про себя, и испытал вожделение к ее тучности и избвлованности, и пожалел ее, и спросил: «Но как же я помогу тебе?» И она сказала: «Это не простые носилки! Они сделаны для меня по приказу моей матери, и прямо подо мной в них есть дверцы. Отомкни их и разрежь на мне шальвары, и тогда я смогу сделать все, как сижу, прямо отсюда!» И Али спросил: «А ты не будешь стыдиться меня и не прикажешь своим носильщикам расправиться со мной за то, что я видел тебя делающей эти дела?» И она ответила: «О нет, нет! Ведь ты ухаживал за детьми, а я совсем как ребенок и ни разу не дотрагивалась до своего тела между ногами! О, скорей, скорей помоги мне!» И Али сделал все, как она просила. Он отворил дверцы, что были под ней, и в отверстие опустился ее жирный зад и нежные ляжки, обтянутые парчой. И он увидел, что у нее очень большой зад и воскликнул: «Рок действительно наделил тебя изобилием!» И он распорол ткань на ее теле и обнажил весь ее низ, и ему открылись голые ягодицы, подобные морям плоти, и тяжелые ляжки, а между ними показался ожиревший холм, заплывший и влажный, и раздвоенный внизу ее щелью, и он был таков, что при виде его Али едва мог сдержать стоны и вздохи. А девушка спросила: «О Али, я готова?» И он ответил: «Делай, госпожа!» И Хайат аль-Хусн вздохнула и заструила, и из наготы у нее полилась горячая жидкость, но купол ее кусса был так толст и велик, и так тучна была ее женская складка, что оттуда у нее могло выходить только брызгами, и они били и разлетались во все стороны из ее щели с шумом и плеском. И Али поразился и воскликнул: «О красавица, ты всегда делаешь так?» И девушка засмеялась и спросила, журча: «А разве кто-нибудь делает это по-другому?» И он ответил: «О красавица, ведь у тебя должно выходить одной струей, а не брызгами! Мне и вправду приходилось ухаживать, но не за такими толстыми, как ты.» И он взялся за ее ляжки, а потом обхватил ее женскую складку и разомкнул ее, так что сначала между ногами у нее открылся ее тучный стыд, а потом он развинул ей и его, и удивился тучности ее губ, и раскрыл ее щель, и придержал ее щель раскрытой, так что оттуда полилось струей, и девушка вскрикнула и застонала, и спросила, струя: «Что ты делаешь со мной, о Али?» И Али ответил: «Я раздвигаю тебе наготу, чтобы ты могла помочиться одной струей. О, как же ты разжирела спереди! Цветок у тебя так толст, что из-под его складок у тебя не видно меньших лепестков!» И из женской складки у нее полилось струей без задержки, так что он достиг цели и наслаждался ее видом. И он воскликнул про себя: «О, как обливается твоя жирная стыдоба! Воистину я хочу войти в нее!» И девушка ответила в то время, как из ее тучной складки лились последние капли: «О Али! Я и вправду наделена полнотой, но я не поняла твоих слов!» И он понял, что она в самом деле невинна телом и помыслами, и ее будет легко обмануть, ибо когда он прислуживал ей в таком деле и увидел ее раздвоенный холм, в нем заговорила похоть. И желание его усилилось, и он сказал: «О нежная, ты хорошо потрудилась впереди, но ведь твой зад не сделал ничего, как же ты предстанешь перед своим возлюбленным?» И девушка заплакала и воскликнула: «О Али, у меня не вышло! Но если я привстану, я сразу же облегчусь и запачкаюсь. О горе мне! Что же мне делать?» И Али сказал: «Есть один способ, о прекрасная! Если я буду дуть в сладкое отверстие твоей наготы, твоя внутренность наполнится воздухом, и он будет давить на то, что обременяет тебя сзади, и это выскочит из тебя быстрее, чем пробка из бутыли! Но ты ни за что не должна открывать рта, ведь тогда переполняющий тебя воздух, который я буду вдувать в тебя снизу через щель в твоей наготк, выйдет у тебя через рот, и все мои усилия будут напрасны!» И она застыдилась, и загорелась любопытством, и сказала: «Сделай так!» И Али приник к ее наготе и притворился, что дует в нее, а сам стал помогать себе языком. И язык Али трудился в тучной наготе у Хайат аль-Хусн так, как ему не случалось до сих пор трудиться в этом месте у женщины, и двигался в ее щели так что разум девушки улетел от наслаждения (а с ней это было в первый раз), и ее складка переполнилась влагой ее соков больше, чем раньше облилась от струи. И Али оторвался от ее тела и сжал ее наготу, и спросил: «О нежная, как ты чувствуешь себя?» А она почувствовала в своей наготе крайнее наслаждение, но не могла сказать этого из-за скромности. А от вожделения Хайат аль-Хусн ослабела и то, что обременяло ее сзади, подвинулось в ней к выходу, и она сказала: «О Али! Мне кажется, я начинаю делать!» И Али сказал: «Но где же то, что должно покинуть тебя? Между твоими ягодицами пусто!» И девушка пришла в отчаяние и воскликнула: «Горе мне, о, о! Сейчас от страха я не могу облегчиться, а после я не смогу из-за него сдержаться!» И Али сказал: «Я все же попытаюсь помочь твоему делу, ведь ты едва не достигла желаемого! Однако просто дуть в тебя будет недостаточно из-за величины твоего тела. Видно, я должен буду накачать в тебя воздух!» И она воскликнула: «Делай, как знаешь, только облегчи меня!» Но он сказал: «О красавица, легко ли было тебе сейчас не открывать рта?» И девушка ответила: «О нет, я едва могла сдержать крики!» И Али сказал: «Это потому, что я хорошо дул в тебя, но теперь то, что будет происходить с тобой, станет еще сильнее, и ты во что бы то ни стало должна удержаться от крика! Подумай, как ты сделаешь это!» И девушка, подумав, сказала: «Затяни мне рот шарфом и завяжи!» И он сделал это и опустился под нее, и стал ласкать ее языком так, что она задохнулась от наслаждения. И когда нагота ее стала совсем мокрой, он поднялся, и опрокинулся на спину, и воздел, и вошел к ней, и стал двигать им вверх и вниз, и сперва она испытала краткую боль, когда теряла девственность (а сама она не знала этого, потому что не поняла, что он делает с ней), но сразу вслед за тем он причинил ей удовольствие из числа небывалых и наслаждение из незабываемых. И когда он взял ее и вышел, он сразу погрузил ей туда пальцы, а палец другой руки он ввел ей в заднее место и ласкал ее в оба эти места так, пока не почувствовал, что бедра у нее начинают содрогаться. И тогда он вынул руки и отскочил, и у нее сразу полилось спереди и она облегчилась сзади так обильно, как будто не ходила три дня. И словом, она справила нужду так, что чуть не лопнула внизу! И Али обмыл и вытер ее, и натянул ей шальвары, и закрыл под ней дверцы, и поднялся, и развязал ей лицо. И она воскликнула: «Я сделала, я сделала, о Али!» И он спросил: «Как же ты обходишься сама, о прекрасная?» И Хайат аль-Хусн покраснела и сказала: «В родительском доме я лежу и не начинаю справлять нужду, пока мне не раздвинут бедра и зад, ведь я делаю с четырьмя прислужницами, которые держат меня и помогают мне облегчиться спереди и сзади, и они видят все, что я сделала, и как я делаю, а если у меня не выходит, они растирают мне живот и лобок, и отверстие моего зада и кусс, пока я не совершу желаемого! И они сами убирают за мной, так что мне нет нужды даже знать об этом!» И, передохнув, она воскликнула: «О, о! я благодарю тебя, как никого в жизни! Я облегчилась и испытала такое наслаждение, какого не испытывала ни разу, сколько бы я ни ходила по нужде! И ты правильно сделал, что завязал мне рот, ибо иначе я кричала бы, сперва от краткой боли, а потом от долгого наслаждения и радости. О, скажи, что это заболело у меня там?» И Али улыбнулся и сказал: «Видно, я вдувал в тебя слишком много воздуха, и он не мог у тебя там поместиться и пройти, и там расширилось; и ты испытала от этого боль!» И она засмеялась и дала ему кошелек, набитый золотом, и сказала: «Клянусь, я думала, что испытала все, что могла испытать, справляя нужду, но ты смог поразить меня!» И он пошел к себе, а Хайат аль-Хусн отнесли к тому человеку, который отбирал девушек для халифа, и он пожелал осмотреть ее. И служанки спустили ей шальвары, и развинули ей ноги, и Мансур раздвинул ее тучную наготу и оглядел ее складку и сладкое отверстие, и нашел, что она недевственна. И он поразился, что ему привели женщину с просверленной жемчужиной, и спросил ее: «Что это у тебя было с мужчинами?» Но Хайат аль-Хусн сама не знала, что было с ней, и сказала (а она лежала на спине и не видела его лица из-за горы своего живота): «О, позор тебе, человек! Я не знаю мужчин, и ты первый мужчина, кто раздвигает и щупает все у меня под животом!» И он убедился, что она невинна и сама не знает, что делается в ее ожиревшем фардже. И он отошел и оставил ее (а вид ее стыда пробудил у него желание), и, обратившись к ее носильщикам, сказал: «Я нашел, что ваша госпожа стала женщиной, а сама не имеет понятия об этом! Не может быть, чтобы вы не знали!» И они заплакали и повалились ему в ноги, чтобы он не погубил и не выдал их, и он пощадил их. И они забрали Хайат аль-Хусн домой, а ее матери передали от него, что она слишком избалованна для гарема.