Смутившаяся Зубейда

ОТВЕРГНУТЫЕ ЛЮБОВНИКИ I Одна девушка, по имени Зейнаб, была необычайно тучна и избалованна, так что мать во всем потакала ей, а служанки во всем ухаживали за ней. И она вела себя в соответствии с этим, и донимала их тем, что она хочет мужчину больше всего на свете, и говорила им: «О вы, я совсем взрослая! Я хожу по нужде сама и умею сдерживать мою стыдобу и зад, и по утрам я терплю и встаю с кровати сухая, и моя щелка льет только в отверстие моего сиденья для этого и в горшок, и она созрела для мужа, и она хочет его! О когда же вы приведете его ко мне! Для чего я терплю? Разве моя сладкая щелка у меня только для того, чтобы пускать струю? Я хочу, чтобы прекрасный юноша показал мне, что моя нежная складка между ног нужна мне не только на горшке!» И так она не переставала выпрашивать у них услад для своей тучной наготы и нежных бедер, окружавших и облегавших ее женскую складку, и ее нагота была всегда мокрая от желания, так что ее не отпускал зуд в ее стыдобе, и ей мыли между ног по семь раз на дню, и она просила об этом, плача и лепеча, и жалуясь на свою судьбу. А надо сказать, что среди ее служанок была одна с грубой кожей и мстительным нравом. И мать девушки как-то раз сурово обошлась с этой служанкой, и та захотела отомстить ей и, не разбирая, кто был с ней хорош, а кто нет, решила взыскать уплату за обиду через ту девушку. И вот однажды она кормила Зейнаб, и та съела так много, что живот ее переполнился и раздулся изнутри, и хотя она хотела есть еще, и слюна бежала у нее изо рта, она не могла больше проглотить ни кусочка. И когда Зейнаб, объевшись таким образом, лежала сонная, а эта служанка осталась при ней одна, она потрогала свою госпожу и предложила ей еще еды и питья. И Зейнаб сказала: «О, я и вправду хочу есть еще и еще, но не смогу проглотить ни кусочка, ибо я наелась так, что еда будто стоит у меня в моем нежном горле!» А служанка сказала: «Если ты выпьешь много этого питья, то у тебя в животе сразу же растянется место, и ты сможешь поесть еще, и так много, сколько захочешь!» И Зейнаб поверила ей, и приняла питье из ее рук, и пила одну чашу за другой, чтобы освободить себе побольше места для еды. А это было крепкое сладкое вино, и Зейнаб не могла распознать его, потому что никогда не пила вина. И от этого вина ее вдруг стал одолевать сон и ей захотелось по малой нужде, и она сказала об этом. А служанка стянула с нее шальвары и помогла ей сделать все спереди, не вставая с места, ибо служанка подсунула ей под ее голую женскую складку сверток ткани, и Зейнаб налила на него. И тут ее одолел и сморил сон, и она откинулась на подушки и уснула. А служанка не стала мыть ей кусс и ноги и убирать за ней, а вместо этого приподняла ей лобок, и налила ей в мокрую заплывшую щель масла, и схватила редис из овощей, которыми кормли слуг, и одним толчком воткнула его ей в ее женское отверстие так, что лишила ее девственности. И Зейнаб содрогнулась во сне, но не проснулась, потому что от вина ее сморило крепким сном. А служанка выбежала на двор и сказала другим служанкам: «Эй, бегите гляньте на вашу сверлёную госпожу, она лежит обмочившаяся и с редисом, торчащим из фарджа, и она недевственна, не узнав мужа, да будет унижена и поражена этим ее мерзкая мать, которая побила меня!» И с этими словами она распазнула калитку и убежала. И служанки были поражены ее словами, и побежали в комнату, где была Зейнаб, и увидели все. И их охватил ужас и жалость, но больше всего они хотели скрыть от всех то, что произошло с их госпожой, потому что ее мать наказала бы их за то, что они оставили свою госпожу одну с той обманщицей и недоглядели за ней. Они поспешно убрали за Зейнаб, вытащили редис из отверстия ее щели и помыли ее и смазали ей на всю глубину в ее фардже снадобьями и мазями, пока она спала. А когда она проснулаь, проспав час или два, они сделали вид, что ничего не происходила, а Зейнаб ни о чем так и не догадалаь. Но ее служанки страшились, что мать отдаст ее замуж, и откроется, что она недевственна, и нежданный позор постигнет ее, а наказание – их. И они решили воспользоваться просьбами Зейнаб и свести ее с каким-нибудь юношей, чтобы утрату ей девственности можно было свалить на него, а то, что случится у нее с ним, приписать ее влюбленности и страсти, и тогда Зейнаб будет верить, что лишилась девственности с ним по своей воле, и об этом можно будет в нужный срок сказать ее матери, чтобы ее мать отнеслась к этому снисходительно. И вот они сговорились с одним юношей по имени Хасан. А этот Хасан был плотен и толст и искал возлюбленную, которая была бы толще его и толще всех женщин, о которых он знал. И кормилица Зейнаб услыхала об этом, и поговорила с ним, и сказала ему: «Я обещаю, что сведу тебя с девушкой, которая телом больше тебя во столько же раз, во сколько ты - худощавого!» И Хасан воспламенился к этой девушке великой любовью, и спросил: «Как ее имя?» И та женщина сказала: «Сперва войди к ней в ее заплывший кусс и познай и утоли ее так, а уж потом узнавай по имени!» И она назначила ему время и место, чтобы иметь известия от него. Между тем Хасан был до сих пор неопытен в любви и лишь понаслышке знал, что бывает у мужчины с женщиной. А Зейнаб была так невинна, что никогда в жизни не видела собственных даров, ибо ее поднимали с горшка и горшок выносили из-под нее прежде, чем она могла бы увидать их, и она едва знала, что есть у нее между бедер, ибо ее округлый живот не давал ей разглядеть свой тучный холм даже в зеркале. И она никогда не видала своего холма, кроме одного раза, когда служанки показали ей его в бане, отраженным в зеркале из плохого и мутного серебра. И о любви она знала только понаслышке, но мечтала о ней больше всего на свете. И она загорелась желанием увидеться с юношей и условилась с ним через кормилицу, а ее служанки улыбались и пересмеивались, представляя себе, как эти двое будут гостить между ног друг у друга. И вот не прошло и недели, как они провели его в опочивальню к Зейнаб (а она сидела на постели в одних шальварах и оставалась с голыми грудями, и Хасан едва мог сдержать крик при виде их тучности). И Зейнаб поднялась с постели и кинулась к нему навстречу. А шальвары у нее были развязаны и при движении они сползли с ее тела, и открылись ее бедра и живот. И она прижалась к нему нагим животом, и они стали обниматься и целоваться, уверяя друг друга в великой любви, плача и смеясь. И Хасан воскликнул: «О гологрудая девочка!», и принялся ласкать ей соски. А кормилица подошла и сдернула с нее шальвары, так что они упали к ее ногам, и Зейнаб осталась голая, как создал ее рок, и сказала: «Я вся голая, но мне не стыдно перед тобой, ведь я знаю, что влюбленные не таят того, что есть у них спереди между ног и не скрывают друг от друга ничего из своих телес!» И она опустилась на кровать и легла перед ним, и раздвинула ноги, и, указав себе под живот, сказала: «Смотри!» И Хасан почувствовал сильное желание, и айр его приподнялся и он крикнул кормилице: «Помоги мне!» И та развязала ему пояс на шальварах и стащила их с него, и открыла все его тело, и Зейнаб не могла наглядеться на то, что было у него между ногами под животом. И видя его непокрытый айр, она воскликнула: «О, о! Я хочу всегда видеть тебя с голым айром! О, как хорош твой айр!» И он сказал: «А я тебя - с твоей обнаженной женской складкой, о возлюбленная! Ведь, все свидетели, у тебя такая тучная стыдоба, что мое дыхание ослабело, а айр окреп! И твоя складка между ног создана для меня, а мой айр для нее, и они – друг для друга! И эти наши места есть у нас на радость нам обоим!» И он лег рядом с ней и стал гладить и целовать ее и заигрывать с ней, и у нее распалилось в щелке между ног, и она воскликнула: «Так это и есть любовь? Она и вправду слаще всего, что я знала, ведь мне не было так хорошо даже за едой и на горшке». И Хасан понял, что она невинна, как бывает невинна неведающая, и не знал, как объяснить ей, что он будет делать с ней. А ее ожиревший кусс распалился так, что она стала вскрикивать и содрогаться, и закричала: «Щелка у меня чешется, разошлась и совсем мокрая! Сделай что-нибудь!» И он положил руку на ее холм, и место наслаждения девушки разошлось, и она закричала. А он в первый раз видел эту вещь у женщины, и смутился, и отдернул руку и сказал: «О, о! Я боюсь чесать тебе в твоем женском место рукой, ведь твоя складка так мягка и толста, а щель в ней так глубока и нежна, и я боюсь причинить тебе там боль сильным движением!» И Зейнаб воскликнула: «О, как же я глупа! Ведь я знаю, в любви главное то, что я вижу у тебя между ног! Позволь, я поиграю с ним!» И она стала ласкать и целовать его зебб, так что он едва не лишился ума от наслаждения, и не прекращались у них вздохи и лепетания. И она не могла наглядеться на его айр, а его палец измерял толщу ее наготы, и он нашел, что она едва помещается между бедер у Зейнаб, и вся она точно разбухший круглый кошель, переполненный жиром и раздваивающийся внизу. И он погрузил палец в ее щель и прикоснулся к бутону, спрятанному там, и тот стал набухать, и девушка вскрикнула. А он стал ласкать и гладить ее заплывшую щель, и разум Зейнаб точно улетел, и она не стеснялась ни своей тучной стыдобы, ни огромного зада, хотя была голая, как она была создана, и он видел ее спереди и сзади, и различал у нее то и другое и трогал ее за эти ее места. И она повалилась на спину, а он стал играть горой ее обнаженного лобка и перекладывал тяжкий лобок Зейнаб из ладони в ладонь, то приподнимая его жир и разглядывая щель, открывавшуюся под ним, то опуская и растирая его полноту, и его пальцы погружались в ее тучность и мягкость, и он воскликнул: «О, как обилен твой лобок! Ведь он так тяжел, что, должно быть, свисает у тебя между ног, и его вес непосилен для тебя самой! И он так жирен, что закрывает твои стыдные части, так что даже когда ты остаешься голой, ты ходишь с наготой, прикрытой собственным жиром!» И он раздвинул и развернул ее разжиревший кусс, а Зейнаб смеялась и лепетала, слыша, как обнаженный юноша восхваляет то ее место, которое до сих пор не видал ни один мужчина. И от желания у нее разошлась щель, так что в ее жирной складке между разошедшихся тучных губ показались влажные лепестки, и Хасан посмотрел ей туда и воскликнул: «О прекрасная, да увеличит рок твои прелести!» И она ответила, лепеча и задыхаясь: «О нет, мой возлюбленный, ведь я и так велика телом сверх меры и толста так, как только может быть женщина, так что мои прелести нельзя увеличить!» И Хасан воскликнул: «Я говорю лишь о той нежной и сладкой прелести, что у тебя между ног, о возлюбленная!» И она смутилась и ответила: «И ее тоже, ведь она так тучна и жирна, что я еле сдвигаю ноги и едва хожу!» И так они ласкали и целовали друг друга, а кормилица сторожила их и удивлялась, что юноша так долго медлит с тем, ради чего он пришел сюда. Но они были тучны и изнежены, и от ласк им захотелось по малой нужде. А они оба были невинны, как дети, и думали, что возлюбленные ничего не скрывают друг от друга. И Хасан встал и воскликнул: «Подожди, о любимая!» И он расставил ноги и испустил струю перед ней, и пока он находился в таком положении, Зейнаб повернулась в постели и стала струить вместе с ним. И она не пожелала встать и пустила струю себе в ноги, и та побежала по ее ляжкам,словно рассыпанные жемчужины. И они оба обмочились со стонами и вздохами, словно пробуждаясь ото сна, и Хасан смотрел на нее, не скрываясь, и она ничего не скрывала от него, и они не могли думать ни о чем другом, кроме того, что испытывали их тела. И чувствуя, как между бедер у нее из ее женской складки льется струя, и глядя на Хасана, делавшего то же, что и она, Зейнаб не могла сдержать вздохов и лепетания. И когда они закончили, он сел подле нее и положил одну руку на ее наготу, а другой взял ее за руку, и почувствовав, что тело у нее между ног мокрое, он прошептал ей: «О возлюбленная, я хотел бы сам помыть тебя там своими руками, а потом осушить тебя там ртом!» И Зейнаб застыдилась, и, лежа перед ним голая, с нагим куссом, мокрым и тучным, закрыла лицо руками. Тогда кормилица воскликнула: «Клянусь, я дивлюсь вам и недоумеваю! Поистине, то, что вы делаете, удивительно и диковинно! Вы поступаете так, когда вы вместе, словно вам заткнут перед и зад, когда вы расстанетесь и разлучитесь! Или вы не знаете, для чего вам нужны ваши места спереди между ног? Теперь не время лить из этих мест себе под ноги - нет, теперь время соединить их, быть друг на друге и насладиться. Итак, ложитесь друг на друга и развлекайтесь, а не справляйте нужду друг у друга на глазах. Или вы решили, что, оголив себе зад и перед, вы оказались в доме уединения? Неужели вы показали друг другу свои голые мужские и женские части только для того, чтобы помочиться?» И они послушались его, и она раздвинула ноги, насколько могла, а Хасан лег на нее и хотел овладеть ее телом. Но у него был большой живот, а ее живот был еще толще, чем у него, и айр Хасана не доставал до ее отверстия и не мог попасть к ней в ее сладкую щель. И он воскликнул: «Помоги мне, о кормилица!» И та подошла, и развела ему ноги, и, всунув его айр в ее кусс, подтолкнула его в зад. И Хасан качнулся, и вошел в нее, и она закричала: «О, о, как сладко!» И Хасан клал с ней поклоны, а кормилица придерживала ему зад и не давала выйти из Зейнаб. И, кончая, она забилась и застонала и воскликнула: «О, о, я умираю!», и он завершил вместе с ней, крича от наслаждения, и едва смог подняться с нее. А она лежала перед ним без сил, обнаженная и с раздвинутыми ногами, и не могла даже свести их. И, глядя на то, как из ее кусса выливается то, что попало в него, он засмеялся и поднимаясь с нее, сказал: «Воистину, не только в доме уединения ходят без шальвар!» И Зейнаб уснула, как была, на влажной постели, ибо была истомлена любовью и едва помнила себя от наслаждения. А Хасан ушел, надеясь разделить с ней еще немало ночей. А из-за своей невинности она не поняла, что была недевственна, и уверилась, что она лишилась девственности с Хасаном не испытав боли. Но кормилица хотела вконец развратить ее, ибо она боялась, что иначе Зейнаб раскается и выдаст ее (а Зейнаб и не помышляла об этом, ибо ее тучный и распаленный кусс не давал ей думать ни о чем, кроме любви). А еще больше она боялась того, что Хасан будет посещать Зейнаб еще и еще, ибо он должен был узнать при совокуплении, что она была недевственна еще до первого их раза, и мог сказать ей об этом, когда бы встретился с ней на другой раз. И из-за этого кормилица хотела, чтобы ее госпожу познавал еще какой-нибудь мужчина, с которым она оказалась бы впервые уже недевственной, и тогда хитрость кормилицы и других служанок достигла бы полного завершения, и правда о том, как Зейнаб утратила девственность, уже никогда не могла бы открыться. И она подговорила прочих служанок, и они стали высмеивать Хасана перед Зейнаб, говоря: «Где это видано, чтобы возлюбленный налил перед своей любимой в их первую ночь?» И они уговаривали ее позабыть Хасана, ибо, говорили они, у него короткий айр, и обещали найти ей мужчину с зеббом большим и крепким. И она спросила их: «А какая разница, большой и длинный у мужчины зебб, или нет?» - ибо, хотя она потеряла девственность и айр Хасана побывал в ее куссе, во всем остальном она знала о любви не больше малого ребенка. И они сказали ей: «Клянусь, во сколько раз больше у мужчины айр, во столько больше и наслаждение женщины, а у твоего Хасана это место с мизинец и годно только на то, чтобы мочить на пол и в постель!» И Зейнаб застыдилась, ибо вспомнила, как Хасан струил перед ней, и спросила: «О кормилица, почему это, что чем больше айр юноши, тем мне слаще будет любиться с ним?» И та ответила: «Потому что девушке сладко, когда крепкий айр юноши заполняет ей кусс внутри целиком, так что девушка туго облегает его всей глубиной отверстия в своей щели и он распирает ей ее глубину, и мало радости женщине, если айр возлюбленного болтается в ее нежных недрах, как горошина в стручке! А у тебя стыдоба из-за ожирения еще более глубока и тучна, ведь прежде, чем добраться до отверстия в ней и попасть в него, айр юноши должен погрузиться между твоих тучных губ, которые толщей в три пальца облегли у тебя твою щель. Что же хорошего могла видеть твоя нежная нагота от этого Хасана, который своим крошечным айром едва мог попасть к тебе внутрь и разомкнуть твой большой перёд, грузный, округлый и мягкий, как огромный ком масла и жира, тающий и отвисающий, у тебя под животом?» И этими словами она убедила девушку, и Зейнаб забыла и думать о Хасане, ибо распалилась гневом на него из-за его короткого айра, и того больше никогда не приводили к ней в дом.