Смутившаяся Зубейда

II И вот через месяц кормилица нашла ей другого юношу, по имени Хусейн, и хотела ввести его к Зейнаб, но та сказала: «Я теперь не девушка, а зрелая женщина, и не пристало мне приниматься за соитие при вас и допускать вас видеть, как зебб моего возлюбленного проникает мне в кусс! Разденьте меня, снимите мне шальвары и оставьте меня в одной рубашке и голую ниже пупка с ним одну!» И кормилица поразилась ее словам, и они сделали так, как она сказала. И они ввели юношу в соседний покой, что был рядом со спальней Зейнаб, и заперли за ним, и дожидались под дверями. И они слышали только вскрики, шепот и лепетанье, а под утро Зейнаб закричала: «О, права ты, кормилица!» И кормилица поразилась этому и решила выспросить Зейнаб об этих словах, чуть только она выйдет. И утром Хусейн вышел из покоя Зейнаб, и они вывели его из дома, а затем показалась Зейнаб, нагая и прекрасная, и радующаяся своей полноте и любви, и велела отвести себя в баню и помыть. А она была так толста и тяжела телом, что из-за своей толщины едва могла подмываться сзади и спереди сама, и ее мыли служанки. И они раздвигали ей бедра, чтобы помыть ей то, что было у нее между них. И с тех пор, как она потеряла девственность, они заботились о ней так, как о женщине, чья складка познала мужчину, и когда они подмывали ее, они ласкали ей это место между ног и гладили ее складку так, что ум ее улетал от наслаждения и она едва могла лепетать: «О, о, мой кусс! О, еще, еще, о моя щелка!» И вот, когда она лежала перед ними голая, они раздвинули ей ноги, чтобы помыть у нее там. Но сначала они стали мыть ей гору жира, которой был низ ее живота, а потом они принялись за ее лобок. И Зейнаб распалилась, и не могла больше терпеть, и воскликнула: «Бросьте мою завесу и стража завесы и помойте мне там, где бывает муж!» И они рассмеялись и сказали: «Хорошо! Но почему ты так говоришь? Раньше этого не было в твоих словах и ты едва осмеливалась называть словами то, что у тебя между ног! И почему под тем юношей ты кричала о кормилице?» И Зейнаб сказала: «Когда Хусейн в первый раз должен был войти ко мне, его раздели в отдельном покое, чтобы я могла сразу видеть его красоту, а я ожидала его, сидя на постели, и была в одной рубашке и без шальвар. А я была так тучна, что голый живот лежал у меня между ног и рубашка не могла полностью прикрыть его. И Хусейн вошел и застал меня в таком положении, и увидел, что нижняя часть живота была у меня голая и лежала на покрывалах передо мной, едва помещаясь у меня между ляжек и колен. И увидев его нагим и то, что было у него спереди, я застыдилась и потянулась прикрыть свое тело, но не смогла сделать этого из-за полноты и прелести моего разжиревшего низа. И увидев, что я так толста, что даже не могу прикрыться, он засмеялся и воскликнул: «Не годится встречать мужа сидя, о возлюбленная! Встань передо мной, а я посмотрю на тебя!» А я едва могла вставать, и с трудом поднялась перед ним, а все мое тело содрогалось и я умирала от стыда. И увидев мое смущение, он засмеялся и сказал: «О красавица, тебе нечего стыдиться меня, ведь я совсем нагой, а ты в рубахе!» Но я застыдилась еще сильнее, ибо, хотя я и вправду стояла перед ним в рубахе, мой живот выпирал и свисал из-под нее, как обычно, так, что она едва прикрывала мне пупок, а все, что было под ним, оставалось голым и я не могла прикрыть ни тучной нижней части моего живота, ни моего разжиревшего стыда, округлявшегося под ним и сверкавшего от обилия моей плоти. И я боялась повернуться, потому что рубашка не могла прикрыть моих больших ягодиц, и я стыдилась их. И я поглядела на него, а он был совсем нагой, и я не могла отвести глаз от его бедер и крепнущего цветка, цветущего между ними. И когда он увидал у меня голый живот, и заметил, куда я смотрю, он засмеялся и сказал: «С каких пор ты не прикрываешь у себя ниже пупка, ведь ты не девочка, а зрелая женщина!» И видя, что он смеется, я осмелела и сказала: «А ты, мой любимый?» И он рассмеялся и закрылся рукой, и тогда я тоже положила руку себе на живот, словно прикрываясь, а он воскликнул: «Тебе не надо делать это, красавица, ведь завесой тебе служит живот!» И я легла в постель, и он осмотрел мою голую женскую складку и самые сокровенные части моего тела, и оба мои самые сокровенные отверствия в них, и прилег рядом со мной и, погладив меня, воскликнул: «Велико же мое наслаждение!» И увидев, что я смутилась его словам и не поняла их, он сказал: «О любимая, ведь это ты - счастье для меня, и мое наслаждение - в твоей женской части, а она так тучна и кругла, и ты так велика и толста в этом месте, и твоя складка такая обильная и тяжелая!» И он стал раздвигать мне жир моей женской части, и показал мне совсем близко свой голый айр, и я застыдилась перед ним, но он раздвинул мне ноги и лег на меня и хотел взять меня, но из-за моей полноты его зебб все время попадал мне под живот, в ущелье, которое у меня между животом и лобком, и не мог найти своим зеббом отверстие в моей щели и войти в него. И мой возлюбленный разгневался, и посмотрел мне между ног, чтобы понять, что мешает ему, и увидел мой лобок во всей его красоте, тучности и полноте. И убедившись в его нежности, мягкости и диковинной величине, он воскликнул: «О возлюбленная, твой тучный лобок - поистине лучший страж твоей девственности! И, поистине, это страж почтенный и очень большой и грузный, хотя он юн, нежен и безволос!» И я засмеялась и объяснила ему, что из-за моей изнеженности меня никогда там не бреют, но из-за моей тучности мой лобок безволос, и он рассмеялся и сказал: «И не моют, о нежная, если верить запаху сока, который ты пустила, ведь все в твоей щелке влажное и липкое от него?» И я игриво ответила: «Войди и узнаешь!» И он сказал: «Клянусь, я хотел и не смог, хотя айр мой крепок и силен!» И я сказала: «О, горе мне! Мои ноги раздвинуты, а нагота сомкнута от жира!» И он ответил: «Воистину, твоя заплывшая складка дрожит и колышется, как двойной мягкий свод, у тебя между ляжек, но я отопру ее и разомкну твое тело между ног руками и айром!» И сначала он раздвинул мою тучную складку рукой и ласкал меня там, пока я не сделалась совсем мокрой от наслаждения и не пустила от него струю, а он сам вытер и помыл меня, а потом снова распалил меня между ног руками. А потом он встал на колени между моими ногами и погрузил свой зебб ко мне под живот и лобок, и надавил мне на бедра. И моя женская складка раскрылась и разошлась и приняла его айр, и я нашла, что я сложена по его мерке, а он по моей, и я узнала мужчину и насладилась им. И, выйдя из меня, он поднес свой голый айр к моим губам и сказал: «О красавица, он только что был в тебе, и мой айр весь в том, что было в твоей щели! Поцелуй его, и ты поцелуешь свою наготу!» И я засмеялась, и стала целовать себя в щелку так, как он сказал мне, пока он не разгорелся и не взял меня снова! И он отворял и размыкал меня между ног сколько хотел, а его айр был так велик, что заполнял меня всю, и когда он вышел, он должен был отдыхать, как после долгого труда, а я вскричала: «О, права ты, кормилица!», ибо вспомнила наш разговор о том, что входит в меня и что выходит. И он удивился и спросил меня об этих словах, так же, как вы сейчас, и я сказала: «О возлюбленный, ты сам видишь, как я толста и как тучна моя нагота. И я не вижу ее сама, и расспрашивала мою кормилицу о ней и ее сложении и размерах, и удивлялась тому, какова я внизу спереди и сзади – ведь женское отверстие, спрятанное в моем заплывшем переде, больше, чем мое отверстия сзади, и хотя моя женская складка - это раздвоенная гора жира между моих ног, она намного меньше моих ягодиц! Но когда я делаю по большой нужде, сзади у меня выходит так много и изобильно, а между тем мой зад и отверстие в нем, которые облегчают меня, намного больше, чем моя женская складка и отверстие в ней, для чего же это так? И моя кормилица засмеялась и сказала: - Дождись, когда ты будешь под возлюбленным с большим зеббом, и ты узнаешь сама! И сейчас это случилось со мной, и я узнала наслаждение и убедилась в том, что она была права передо мной относительно того, что входит в мое женскон место, ведь то, что входит ко мне туда, важней того, что выходит сзади!» И едва он услышал это, он распалился и вошел в мой кусс, и взял меня в третий раз, так что я едва могла говорить и дышать от усталости и наслаждения. И когда он вышел, утомленный сверх меры, как и я, он сказал: «Ты воистину гора мяса и жира. Я выбрал жирную и тяжелую, и едва смог овладеть ей из-за ее живота, лобка и жира ее женской складки!» И всю ночь он называл тучную нижнюю часть моего живота завесой моей наготы, а мой лобок – ее стражем, и я повторяю это за ним!» Но тут она почувствовала, что пальцы служанок раздвинули ей щель и проникли в ее отверстие, и она оставила свои речи и закричала: «О, о, мой кусс! О, еще, еще, о отверстие в моей щелке! Двигайте еще пальцами в нем, у меня внутри» И они засмеялись и дали ей насладиться так, как она хотела, и она достигла вершины наслаждения снова. И они спросили ее: «О госпожа, всю ночь ты была одна, как же ты ходила по нужде, ведь ты не привыкла обходиться с этим сама, неужели ты терпела всю ночь и сдерживалась, лежа под ним?» И она рассмеялась и ответила: «О вы, я была не одна, мой возлюбленный был со мной, и я не сдерживалась ни перед ним, ни под ним, и делала все, как только хотела, не желая терпеть ни минуты, и я наливала реки и оставляла горв, и одну гору я сделала с его зеббом в моем куссе, а другую – через два часа или три, когда он перевернул меня на живот и раздвинул руками мой зад, ляжки и наготу, чтобы насмотреться на меня и на отверстия в моих ягодицах и моей щели, и в этот миг из моей щели полилось, а из зада вышло, и я все сделала опять! И он не упрекнул меня ни единым словом, а восхвалял меня, и нежность и красоту моего тела, и как я все делала перед ним. И он сам очищал и мыл меня и убирал за мной, и омывался сам, и продолжал ласки и объятия так, что у меня улетал ум. А когда я испускала струю, он держал меня за мой струящий кусс, и ласкал мне его и всё в нем, и целовал мне соски! И он сам кормил меня всю эту ночь, в перерывах между тем, как входил в меня!» И служанки восхищались силой его желания и любви и восхваляли их обоих, и ласкали ее во время мытья. Но тут в баню вошла ее мать, и увидела, как Зейнаб изнемогает под руками служанок и лепечет, и стонет, в то время как они моют ее и раздвигают ее перед и зад и держат ее там за все места, и она увидела палец кормилицы в куссе ее дочери и запылала от этого великим гневом, и закричала так, что служанки разбежались кто куда, а у Зейнаб от страха брызнуло из щели, и она в этот миг стояла на четвереньках, струя назад, и не могла приподняться от тучности и страха, ибо у нее ослабели колени, а ее живот ослабел тоже, и она закричала «О, о!», и у нее из зада повалило одно произведение за другим, и стоя на четвереньках, она обмочилась и обделалась перед своей матерью так, что удивительно было смотреть. И видя ее льющей и облегчающейся, с делающим задом, опачкавшимися ляжками и струящей наготой, ее мать пожалела ее и сменила свой гнев на милость. И когда телеса Зейнаб успокоились, ее мать подошла к ней и помогла ей подняться, и сказала: «Встань, вытрись и помойся сама!» И та сделала это, плача и вздыхая, и тогда ее мать подошла к ней и обняла ее, и засунула ей руку под живот, и, ощупав ее лобок, подобный округлому куполу, погладила его и сказала: «Отныне только твоя или моя рука коснется твоего места стыда, и твоего места сзади, и я сама буду мыть тебе эти части, а не распутничать в них руками, как они!» - и наказала это служанкам. И Зейнаб расплакалась, и перестала мечтать о мужчинах, и стала утешаться едой. Она ела по шесть раз в день и пробуждалась ночью, чтобы поесть, так что полнота ее возрастала и у нее увеличивалась каждый день толщина тела. И ее веселило это, ибо вместе с ее животом росла ее красота, и, ощупывая свои обильные складки и погружая пальцы в свой жир, она смеялась от удовольствия, а ее мать и ее служанки восхваляли ее. И так оба ее любовника оказались отвергнуты ей, один – по наущению ее кормилицы, а другой – из-за распоряжения ее матери. И порой девушка вздыхала из-за этого, но была рада, что мать не узнала о том, что она недевственна, а служанки были рады, что девушка не узнала о том, что потеряла девственность раньше, чем она думала, и от ничтожного редиса, а не от айра, а ее мать была рада, потому что думала, что ее дочь не успела потерять девственность, и так все они были рады каждая своему!