Смутившаяся Зубейда

ИЗБАЛОВАННОСТЬ ХИНД I Рассказывают, что у одной богатой матери была дочь по имени Хинд, необычайно нежная и тучная. И вот из-за ее тяжести и полноты ей стало тяжело ходить, и когда это стало заметно всем, она пожаловалась матери, говоря: «Я едва могу дойти сама до дома уединения». И ее мать сказала: «Пусть тебя под руки отводят туда служанки и помогают тебе!» А Хинд сказала: «Но я не хочу, чтобы моя стыдливость потерпела ущерб! А ведь я зрелая девушка, и не хочу, чтобы мои служанки поступали со мной так и всякий раз знали, когда я, их госпожа, хочу по нужде, и чтобы они, дожидаясь, пока я сделаю все свои дела, видели, сколько времени я провожу за ними!» И она говорила это притворно, ибо больше всего на свете хотела, чтобы мать позволила им облегчить ее бремя, ведь она уже едва могла оторвать свои живот, бедра и зад от подушек. И мать пожалела ее и сказала: «Но разве это такая необычайная вещь, о которой ты говоришь? Что же тут удивительного, если служанки знают, когда хочется по нужде их госпоже? Ведь об этом не зазорно говорить ни супругу, ни возлюбленному. И когда двое супругов лежат в постели и жена встает по нужде, она, не стыдясь, все говорит об этом другому, и когда она возвращается, тот знает, откуда она явилась и что делала там!» И с тех пор, когда бы Хинд не захотела по нужде, служанки вели ее туда, где она должна была уединиться, под руки, и помогали ей идти. А после они ждали ее все время, пока она была там и делала все, что ей было нужно, и встречали девушку, когда она выходила оттуда. И тут они снова брали ее под руки и отводили обратно на ее ложе, и она ложилась. II И так Хинд укреплялась в своей изнеженности и жирела все больше, так что вскоре из-за своей полноты даже не могла без трудов снимать с себя нижнюю одежду, ведь она едва доставала до собственных бедер из-за величины живота и боков. И из-за этого она не могла до конца снять шальвары и как следует раздвинуть ноги, а если бы и могла, то не делала бы этого из-за лености, так что она обливалась в доме уединения и струя начала попадать у нее на одежду. И когда служанки заметили это, они сказали ее матери и та расспросила дочь, и сказала: «Но ведь по тебе совсем не скажешь, чтобы полнота не давала тебе самой снять с себя одежды!» И Хинд притворно застыдилась и сказала, потупив взор: «Быть может, я и могла бы это сделать, но мне пришлось бы нагибаться и утомляться ради этого, а я не могу выносить этого из-за своей слабости, ведь мне и без того приходиться носить это тело!» И мать сказала: «Пусть тебя раздевают служанки!» Но Хинд ответила, притворно, как раньше: «Что это? Неужели служанки будут задирать мою рубашку на бедра и зад, и видеть меня там совсем голую, и смотреть на мои бедра и все, что только есть у меня там, когда между ног я вся буду неприкрытой, и увидят мою стыдную складку и сокровенную щель, приоткрывающуюся в ней? Разве я грудная девочка?» И ее мать засмеялась, и, не видя обмана, сказала: «Поистине, я расспрашивала о тебе тех, кто моет тебя, и лобок твой тучен и велик! А твои грузные ляжки укрывают зрелую и тяжкую наготу. И твоя щель не видна, когда ты стоишь или сидишь голая, потому что ее не дает видеть отвисание твоего лобка. Но что тут такого, если служанки видят голой свою госпожу? Ведь все они женщины, и ни у одной из них нет ничего такого, чего не было бы между ног у другой, и чего нет между ног у тебя! Что плохого, если они даже разглядят твою нежную щелку? И разве нагие служанки не купают и не одевают свою госпожу, а ведь при этом она остается перед ними совсем голая, и ничуть не стесняется показывать им все, что у нее есть сзади и между ног. Но если тебя не убеждает это, то вновь – что же увидят у тебя твои служанки? Ведь спереди тебе все закрывает живот! А если, как я уже сказала, из-за твоей тучности он все закрывает у тебя, то какая же девушка будет стесняться своего оголенного живота, находясь дома? Оставь свой глупый страх, если ты и вправду повзрослела!» И Хинд обрадовалась в душе, и с тех пор, когда она хотела по нужде, служанки не только вели ее в отхожее место, как раньше, но, стоя перед его дверью, они поднимали ей одежду и обнажали ей все, что должно было открываться у нее над горшком в том помещении, куда она шла. И она входила в дом уединения в рубашке, завернутой на спину, с голыми ягодицами и ляжками и не прикрытая ничем ниже пупка, и служанки разглядывали ее и поглаживали по этим ее местам, дрожащим, едва не лопающимся и колыхающимся от тучности. А когда они стаскивали с нее исподнее и она нагибалась, им приводилось видеть ее наготу, жирную и раздвоенную, и свисающую и округляющуюся между ляжек. И когда Хинд делала, и вставала с горшка и выходила, она приподымала рубашку, стоя к ним лицом, и они одевали ей шальвары, и видели ее голые бедра. И только потом они вели ее в опочивальню, так что им было позволено видеть щелку в голой женской складке Хинд ради того, чтобы она не утруждала себя, раздеваясь в отхожем месте! III Но Хинд все жирела и раздавалась от непрестанного объедения, и вскоре случилось так, что из-за тяжести, ширины и толщины ее тела она едва могла вставать и садиться. И живот мешал ей при этом в большей мере, чем она могла вынести. И она пожаловалась матери, что из-за этого ей трудно управляться в доме уединения, ибо она едва может в одно время и сдерживаться, и испытывать усилия, чтобы сесть. И она сказала: «Когда я справляю нужду, я так слабею (ведь то, что у меня выходит, обильно, и я часто тужусь, а я ведь так нежна телом!), что едва в силах подняться и выйти!» И та сказала ей: «Пусть тебя сажают на сиденье с горшком служанки, а потом пусть они помогают тебе встать!» Но Хинд пришла в притворное отчаяние и воскликнула: «О, как бы я хотела! Но ведь тогда они увидят мой наполненный горшок. И потом, когда они будут сажать меня, я ведь буду голая, и спереди у меня все будет видно. И все это только из-за того, чтобы мне не пришлось самой садиться и подыматься!» И мать вновь пожалела ее и сказала: «Клянусь, я не стала бы говорить того, что скажу, но со всеми нами бывает одно и то же. Где тут такой ущерб для твоей стыдливости, как ты говоришь? Если служанка может видеть, как ее госпожа сидит раздетая, то какая разница, на чем она сидит, на кровати или над горшком? А что постыдного в горшке, который ты переполнила? Или ты стыдишься, что служанки увидят, что остается после тебя в отхожем месте, и узнают, что с тобой на нем происходит то же самое, что и с ними? Но клянусь, что они и так осведомлены в этом! А когда ты садишься, то у тебя между ног не видно ничего, кроме лобка, так он свисает и так велик, и об этом я уже говорила тебе. И пусть показывать им твой нагой лобок – это много (а это и в самом деле много, так он обилен и толст), все же самая сокровенная часть твоей женской складки остается тайной для всех. Ты хранишь ее в тайне даже от себя самой, потому что это как раз те места, которые ты от своей тучности не можешь у себя без труда ни потрогать, ни увидать!» И Хинд поблагодарила ее, обрадовавшись, ибо теперь ей стало легче. И с тех пор служанки, доведя ее до дома уединения и раздев ее там, открывали ей дверь и вводили ее внутрь, а потом, держа под руки, они сажали ее на сидение над горшком. А потом они выходили, прикрывая дверь, и когда она делала все, что хотела, она звала их, и они помогали ей встать с горшка и выводили ее из этого места, и потом с ней все делали, как раньше. Но когда они поднимали ее, они видели все, что она сделала. И посмотрев на то, что оставалось после нее, они говорили, как много она сделала, а потом они убирали за ней, а она стояла перед ними голая внизу. IV Но изнеженность и тучность Хинд все росли, и одежда едва могли вмещать ее бедра, ее грузный лобок едва помещался под ее животом, а ее большие стыдные губы едва могли уместиться между ее ляжками. А живот у нее стал отвисать так, что закрыл ей колени, а ее бока и бедра не давали ей дотянуться до собственных ягодиц. И вскоре она не могла помыть себя спереди и подтереться сзади, ибо руки ее больше не доставали до этих мест. И она вновь пришла к матери и сказала: «О матушка! Ты говорила, что тучная девушка не может видеть у себя те места, называть которые ей не позволяет скромность. А я, я не только их не вижу, но даже не дотрагиваюсь до них, ведь из-за размеров моего живота я совсем не могу достать своей собственной стыдобы, а величина ягодиц не дает мне помыть себя сзади, и я даже не могу потрогать себе эти места! Как мне быть, я ведь не могу оставаться грязной в доме уединения и пачкать и увлажнять одежду тем, что у меня сзади и между ног! Ведь если я сразу не помоюсь после того, что сделаю там, то в обоих этих местах у меня начинается зуд!» И мать опечалилась из-за жалоб Хинд и сказала: «Пусть тебе вытирают и моют там служанки!» И Хинд обрадовалась и передала это служанкам. И с тех пор, когда они поднимали ее с горшка, они должны были сначала мыть ей все спереди и сзади. А помыв ее, они вытирали ее между ног. И они держали ее за все те места, назвать которые женщине мешает скромность, и видели у нее все, что девушка не должна открывать никому на свете, и терли ее там. И больше того, они видели обе сокровенные части Хинд, увлажненные и запачканные тем, что вышло у нее из них. И ее мать позволяла им делать с дочерью все это ради того, чтобы она не страдала из-за этих своих мест, и чтобы они у нее не зудели. И благодаря этому Хинд совсем не страдала из-за таких вещей. А когда служанки терли ее тело внизу сзади и спереди и подмывали ее, ей было приятно даже больше, чем когда она садилась на горшок и облегчалась от своей тяжести и того, что одолевало ее, ибо их касания возбуждали в ней похоть и страсть. V Но вскоре Хинд раздалась и отяжелела так, что края сиденья стали резать ей те места, которыми она садилась на него, а это были ее жирные ляжки и ягодицы. И она не могла провести на нем дольше одного мгновения, не заливаясь слезами, так что то, что прежде было лишь радостью для ее телес, стало причинять ей страдания, так что она начала бояться мгновений, когда ей приходилось ходить по нужде, и плакала, едва чувствовала их приближение. А ведь она ела и пила так много, что ей приходилось часто прибегать к горшку и вставать и идти на сиденье над ним даже ночью! В отчаянии она старалась сдерживаться, пока могла и не могла, но лишь умножала свои телесные мучения и доводила себя до запора, и добивалась только того, что в следующий раз должна была проводить на сиденье еще больше времени, так что кричала от боли, когда ее снимали с него. А на ее нежных ляжках и ягодицах всякий раз оставались тугие следы. И не раз случалось, что она сдерживалась слишком долго и не могла дотерпеть ни единого мгновения, так что прежде, чем ей могли помочь, она делала под себя и пачкала на постель. И она не могла бы представить себе большего несчастья, чем делать это на виду у всех, когда служанки держали ее за руки и за ноги, чтобы помочь ей подняться. А они только улыбались, когда приподнимали ее с загрязненного места, меняли на ней одежду и подмывали и оттирали ее, а она не могла даже прикрыться и смотрела, как они выносили прямо из-под нее то, что из нее вышло. И когда бы она не плакала от любви или печали, они говорили: «Нашей пышной госпоже приспело по нужде, давайте отведем ее поскорее в отхожее место, пока она не наделала прямо тут»! И ее мать узнала об этом и опечалилась сверх меры, и стала советоваться с кормилицей. И та сказала, чтобы уязвить ее гордость: «У твоей дочери случается детское дело, и с ней надо обращаться так, как с детьми!» Но мать Хинд разгневалась и сказала: «В ее возрасте, с ее наготой ей пора встречать не советы о том, как не лить из нее в постель, а советы о том, как принять там плоть возлюбленного!» И кормилица потупила взор и сказала: «О госпожа, из-за чрезмерной полноты твоя дочь не узнала бы телесной любви, даже если бы думала об этом!» И в тот раз они не согласились ни в чем, и Хинд продолжала садиться на скамью над горшком и делать все туда. Но Хинд все больше жаловалась на то, что сиденье скамьи грубое и жесткое, и режет ей тело, и однажды ее мать сказала: «Пусть снимут эту скамью и обобьют ее мягким, а пока это делается, пусть ей заменят горшок на другой, с широкими краями, покрытыми мягким, и пусть она садится прямо на него!» И вот Хинд опустилась прямо на новый горшок в доме уединения и провела на нем долгое время, так что одни части ее зада и ляжек туго вошли в него, а другние облегли его со всех сторон, и он будто присосался к ней, а она как будто прилипла к нему из-за изобилия своих телес. И когда ее стали поднимать, горшок приподнялся вслед за ней, так плотно она на него села. И она не могла понять, что происходит, и только чувствовала, что не может слезть с него и освободиться от него. Но когда ее поднимали, ее ноги и зад задвигались, и горшок отвалился от нее и упал прямо на каменный пол, и все, что в нем было, разлетелось во все стороны! И Хинд запачкала себе ноги, и у нее оказались испорчены одежды. И Хинд была едва жива от стыда, и когда ее матери рассказали об этом, она поговорила с кормилицей и приказала, чтобы отныне с ее дочерью поступали по-иному. V С тех пор девушка больше не видала ни горшка, ни скамьи над ним, а с помощью служанок приседала и садилась на две опоры, покрытые мягкими подушками, и одна опора была под одним ее бедром и яголидей а другая под другими, а между опорами оставался просторный промежуток, и в него свешивалась ее стыдная складка и открывалось то отверстие, что было у нее сзади, а служанки держали ее сзади, за бока и бедра и под руки. Так что теперь они были при ней от начала до конца и видели, что происходило с ней в этом месте и как все это выходило из нее сзади и спереди. Но Хинд пришла к матери и сказала ей: «О матушка, неужели я стала такой изнеженной, что служанки видят всю меня голую и смотрят на мои нагие женские части и на мой голый зад в то самое время, как из них у меня выходит все, что должно выходить из меня по нужде, ведь я делаю без горшка, и это зрелище ничем не скрыто от них! Неужели ты дозволяешь это лишь ради того, чтобы я не испытывала никакой тяготы?» И ее мать опечалилась из-за нее и сказала: «Клянусь, на словах это и в самом деле звучит непристойно, но если обдумать то, что ты сказала, то возникнет согласие в том, что ты не сказала ничего нового и такого, о чем надо было бы сожалеть. Ведь твои служанки на самом деле не могут увидеть у тебя того, что ты говоришь, потому что это происходит у тебя между ног и между ягодиц, а ты в это время сидишь на своих двух сиденьях, а они поддерживают тебя за бедра, бока и плечи. Так что они не могут увидеть, как и что ты делаешь, и знают только, что в тот самый миг, как они стоят рядом с тобой, ты справляешь нужду, а ведь это то же самое, как если бы ты все это время сидела за запертой дверью, ведь и тогда они знали бы, что ты делаешь там, скрытая от их взглядов. Так что они не видят того, как ты делаешь и как у тебя выходит из твоей щели и заднего отверстия, а ведь эти твои части так скрыты в толщах твоего тела, что служанки едва могут найти их у тебя, когда тебя моют. Оставь печаль и не бойся!» И Хинд обрадовалась и стала поступать так, как она сказала. VI Но она жирела все больше и больше, и из-за полноты ее живота и ног ей было трудно даже сидеть на этих опорах и они, хотя и были покрыты подушками, резали ей ляжки и ягодицы. И она стала слишком тяжела для этого. И теперь, когда служанки приводили ее в отхожее место, они раздевали и наклоняли ее и помогали ей встать на четвереньки, и она все делала в таком виде, а они смотрели на все ее тело сзади. И теперь они действительно видели у нее все, что происходило с этими ее частями, и не отрывали взгляда от тучной стыдной складки, когда из нее лилась струя, и отверстия меж ее огромными ягодицами, пока из него выходило все, что должно было у нее оттуда выйти. И когда голая Хинд делала эти свои дела у них на глазах, они громко говорили о ней и о том, что она совершала в этот миг обеими своими частями, и как у нее вышло из них, много или мало. А потом они убирали то, что она наделала, и делали с ней то же, что и раньше. И ее мать дозволяла им обращаться с ней таким образом, чтобы только ее дочери не приходилось садиться на опоры. VII Но Хинд отяжелела вновь, и едва могла вставать на четвереньки и стоять в таком положении, ибо под тяжестью ее тела у нее cтрадали колени и запястья, и она не могла вынести этого и принуждена была опускаться на живот или падать на него, как была. И когда это происходило с ней в отхожем месте во время того, как она делала, ляжки и ягодицы у нее сотрясались и смыкались, и она заливала и пачкала себе тело тем, что из него выходило. И чтобы с ней не случалось такого, служанки стали укладывать ее в отхожем месте нагишом на спину. И она все делала перед ними лежа, голая, как была создано, а служанки убирали то, что из нее выходило. А потом две служанки держали ее живот и бедра, третья мыла и вытирала ей тело спереди, а четвертая - сзади, и все это время она лежала, а не стояла, как прежде, ради своей изнеженности. VIII Но и этого перестало хватать ей, ибо ее телеса по-прежнему раздавались и росли, и свисали у нее во все стороны, так что все ее тело было словно покрыто огромными складками жира. И больше всего она ожирела сзади и между ног, и эти места растолстели у нее до того, что она с трудом справляла нужду. Ведь когда она делала по-малому, струйка выходила у нее из наготы, заплывшей и тучной, не прямо, а брызгами, и она мочила себе ноги и живот, а то, что она делала, когда опорожнялась, не могло свободно выйти у нее меж ягодицами и пачкало ей все сзади. Так что, когда она поднималась, она была вся нечистая и мокрая, и ее нужно было вытирать спереди и мыть сзади. И если это делали ей торопясь и без тщательности и внимания, потом от этого у нее чесалось внизу и сзади, и спереди, и она была не в состоянии терпеть этого, и приказывала служанкам руками утолять зуд в ее стыдной складке и заднем отверстии. И как-то раз ее мать вошла к ней в опочивальню, а Хинд в это время как раз стояла в постели на четвереньках, в задранной рубахе и вся голая ниже бедер, с животом, свисающим до постели, а горничная почесывала ее сзади и ласкала ее отверстие между ягодицами. И мать девушки разгневалась и закричала: «Что это, о дочь моя!» И Хинд так испугалась, что из ее заплывшей щели брызнуло на постель, и она налила на руки служанки, а та пыталась прикрыть от матери ее жирный струящий кусс, округлявшийся между ляжками. И, обмочившись, девушка не могла пошевелиться из-за своей тяжести, и она разрыдалась, и рассказала матери о том, что ей приходится выносить из-за тучности своей стыдобы и своего зада. И ее мать призвала служанок и наставила их, и с тех пор, чуть только ей хотелось по нужде, она ложилась на спину, а служанки поднимали ей живот и лобок, и раздвигали ей ноги, и разнимали ее тучное тело спереди и сзади. И одна руками раздвигала ей стыд и держала его раскрытым, пока оттуда у нее лила струя, а когда она облегчалась, они придерживали ей раздвинутым зад. И Хинд справляла нужду у них на глазах, с содрогающимися бедрами и запрокинутым лицом, и с раздвинутыми куссом и задом, которые ей разнимали и держали служанки, так что было видно, как струя брызжет из ее раскрытой щели, а дары исходят из отверствия ее зада. И когда она делала, они видели все, что происходило у нее в этих местах, и держали ее за них. А служанки, когда она дошла до этого, стали смелее с ней, и стали притрагиваться к ней нескромными движениями. И теперь, когда она делала, она чувствовала, как их пальцы проникали ей внутрь и трогали ее там. И когда они разнимали ее телеса сзади и спереди, они погружали пальцы в ее щель и заднее место, и она изнемогала от стыда и двойного наслаждения (ибо одно было в том, что она делала, а другое - что ее держали за кусс и зад и трогали ее там), а когда она легла таким образом в первый раз, она думала, что лишится чувств от удовольствия. IX И от всего этого Хинд изнежилась, и ее кусс и заднее место стали такими мягкими и нежными, что ее больше не следовало там вытирать и тереть, чтобы не повредить им, и ее только мыли там, а потом обтирали самыми нежными и мягкими движениями, а она только дрожала и поводила глазами, когда ее тело там трогали. И однажды мать девушки вошла в отхожее место, когда ее мыли там после того, как она сделала свои дела, и она запрокинула голову и тяжело дышала, пока руки служанок гостили у нее в стыдной складке и двигались у нее между ног. И мать разгневалась и воскликнула: «Что это с тобой?» И Хинд испугалась, что мать узнает о том, как она испытывает похоть, и воскликнула: «Мне тяжело, когда меня там трут!» И ее мать разгневалась и сказала: «Разве вы не знаете, как она нежна спереди и сзади? Не трите же ее больше в этих местах!» И они стали сажать ее в бадью, полную теплой воды, и колыхали там ее живот, стыдобу и зад, и не терли там, а нежно омывали ей всё там прямо в воде, а потом прикладывали к этим ее местам ткань лучшей мягкости и тончайшей выделки, чтобы осушать ее, так что нежность этих ее мест не страдала. И каждый раз, когда она делала по нужде или потела, они тщательно осматривали складки на ее теле, и ее женскую жель, и отверстия у нее внизу, в ее стыде и ягодицах, чтобы убедиться, что ничто там не пострадало из-за пота или из-за того, что вышло у нее по нужде. И они мазали у нее в этих местах умащениями, едва касаясь их ради ее нежности.