Смутившаяся Зубейда

X Но изнеженность, тучность и леность Хинд возросли, и ей стало трудно сдерживаться, пока ее вели в отхожее место, и она с трудом переступала, и сжимала колени, и тяжко пускала ветры, и переминалась, и вскрикивала, чувствуя, что у нее до времени начинают открываться ее перед и зад, чтобы налить и сделать. И вот раз, пока ее вели, она закричала: «О, снимите мои шальвары!», но прежде, чем они успели сделать это, у нее полилось спереди и стало выходить сзади, и из заплывшей щели, скрытой под холмом ее лобка, полило ей на ноги в шальвары, и у нее залилась ее тучная нагота, а зад наделал столько, что удивительно было глядеть. И они сняли с нее запачканные одежды, и она встала на четвереньки, а они помыли ее. И снова и снова случалось, что она стала пускать струю и делать сзади, не доходя до дома уединения. И служанки были обеспокоены этим, ибо им не хотелось, чтобы она так пачкалась и загрязняла себе одежды. И когда мать пришла и расспросила Хинд, та, плача, сказала ей: «О матушка! Воистину, полнота моего зада и моей складки едва позволяет мне ходить по нужде, как все, и служанки раздвигают мой прекрасный кусс лоно и ягодицы по твоему приказу! И ты позаботилась обо мне во всем, кроме одного: когда мне хочется по нужде, я должна отправиться в отхожее место!» «А ты разве хочешь делать все в обеденной зале?» - воскликнула мать девушки. И Хинд расплакалась и воскликнула: «Конечно, я не хочу ходить в обеденной зале и показывать обедающим мои голые ягодицы! Я не дам тем, кто сам макает хлеб в жир дичи, видеть жир моих ягодиц, и зачем зрелище моей женской складки, из которой у меня льет, тем, кто сам наливает в свой кубок? Но я уже не могу носить свое тело, ведь оно так тяжко, а я так нежна и слаба.. А из-за моей изнеженности я едва в силах терпеть, и едва могу дойти до дома уединения без того, чтобы не начать все делать по нужде в дороге!» И мать ее улыбнулась и сказала: «Хорошо, что твоя женская складка, заплывшая и тучная, и твой прекрасный зад не доставляют тебе и мне иных беспокойств. И она велела служанкам: «Чтобы моей дочери не приходилось терпеть страдания, не заставляйте ее отправляться далеко, когда ей нужно освободиться от того, что она выпила и съела!» И служанки сказали: «Хорошо! Отныне она будет делать, едва слезая с постели!» И они поставили у ее кровати горшок и бадью с теплой водой, а перед кроватью разостлали полотно, и едва Хинд хотела по нужде, как с трудом слезала с кровати и садилась и ложилась на нем, и все делала на этом полотне. Так что с ней случалось это в ее собственной спальне, и она не должна была утруждать себя, чтобы ходить, и ей не надо было терпеть и сдерживать свои тучные телеса спереди и сзади. А когда от объедения и лени с ней случались запоры, мать ее приказывала служанкам, чтобы они помогали девушке достигать желаемого. И когда она не могла опорожниться, или ей трудно было сделать это самой, одна служанка целовала ее между ног и под ягодицы, чтобы она развлеклась, а другая садилась перед ней на горшок, вскрикивала и тужилась, словно показывая Хинд образец, и она начинала делать то же вслед за ней. И так у Хинд все получалось словно само собой и из нее выходило сзади и спереди на полотно, на котором она лежала. XI Но Хинд объедалась и ленилась все больше и больше, и вскоре Хинд стала так толста и тяжела телом, что едва могла сама повернуться в постели и с трудом покидала ложе. И когда она хотела приподняться, у нее сотрясались все ее телеса, и от сотрясения и усилий она не могла сдерживаться и пускала струю в кровать прежде, чем слезала с нее, так что ее стыдное место между ног становилось мокрым, и у нее начинало выходить сзади, так что ее приподнимали, когда она сделала сзади на постель и у нее продолжало оттуда выходить. И она поднималась с кровати со струящим передом и делающим задом, обливая и пачкая кровать, пока поворачивалась на ней, приподнималась над ней и слезала с нее, так что оказывалось, что ей незачем уже было покидать свою постель, ибо она и так много сделала на нее спереди и сзади. И служанки стали помогать ей подняться с кровати и сами укладывали ее на полотно, а без них она не пыталась вставать с постели. А потом ей снова помогали встать и укладывали ее на постель, так что ей ничего не приходилось делать самой. XII Но Хинд растолстела вновь, и стала так полна и изнеженна задом и передом и всем своим раздавшимся телом, что ей стало трудно садиться в постели, даже будучи поднятой чужими руками. И когда ей помогали слезать с кровати и она начинала двигаться, она потела и задыхалась, а от движения ее жирного живота она все равно не могла больше сдерживаться и сразу все делала, едва начав двигаться и вставать с их помощь.. Так что когда ее поднимали с постели, ее тело само освобождалось от всего, что его обременяло сзади и спереди, и она ни разу не могла донести себя чистой до полотна на полу, чтобы сделать это там. И служанки рассказали об этом ее матери, и та нашла, что Хинд больше не может пользоваться тем, что приготовили для нее, из-за своей изнеженности и толщины. И мать девушки пожалела ее и подошла к ней, когда та была без одежды, и гладила и ласкала ее, и разглядывала ее голое тело, и дивилась толщине ее стыдобы. А Хинд совсем не стеснялась того, что было видно у нее между бедрами. И, осмотрев ее тучную стыдную часть, ее мать сказала: «Действительно, доченька, ты слишком полна, чтобы вставать с постели!» А служанкам она сказала: «Она может только лежать и делать в постель, как она есть!» И с тех пор Хинд приходилось только звать служанок, и они сами раздвигали ей, лежащей в постели, бедра и зад, чтобы она могла справить нужду, а потом они мыли ее и меняли под ней покрывала, так что она справляла нужду, не вставая с постели. XIII Но вскоре она изнежилась так, что даже не хотела больше звать их, напрягая свое нежное горло. И к тому же она должна была сдерживаться хотя бы немного, пока ей раздвигали ноги, стыдобу и ягодицы, а она уже не могла терпеть этого ни единого мига. И она хотела бы облегчаться и струить сразу, как пришел позыв, но боялась поступать так и делать сразу все под себя, как грудной ребенок, потому что опасалась гнева своей матери. И вот однажды она захотела по нужде и позвала служанок, а ее мать была рядом и вошла к ней в опочивальню первой. И, увидев, как Хинд лежала, кусая себе губы, задыхаясь, вскрикивая и напрягая ноги и пальчики на ногах, чтобы удержаться, она была поражена жалостью к ней и воскликнула: «Делай, делай, доченька!» И ее крик отвлек нежную Хинд от усилий, и она тут же стала струить под себя и обильно намочила в постель с криками и причитаниями, и тут же сделала сзади, а мать ее сказала служанкам: «Пусть она больше не ждет по нужде, она достаточно нежна, чтобы ей не приходилось так напрягаться и сдерживать свои прекрасные телеса сзади и спереди!» И они сделали для нее отверстие в ее собственной кровати, так что едва ей хотелось, как она сразу все делала туда, лежа или сидя. И она так привыкла к этому, что не могла больше заставлять себя сдерживаться, даже когда поначалу хотела этого, ибо едва она чувствовала позыв больше мига, как она меняла свое решение и не думала ни о чем, кроме нужды своего тела и того, чтобы скорее получить удовольствие, утоляя ее, и не терпеть больше ни единого мига. И она не поднималась с постели, и только ела, и спала, и обильно справляла нужду сзади и спереди, и не знала, зачем ей нужен ее тучный перед между ног, кроме того, чтобы пускать струю, ибо от ожирения и лености она и думать забыла о мужчинах. И ее живот вырос и разросся так, что когда она лежала, он возвышался над ней, колыхаясь, как гора, и она ничего не видела перед собой из-за него, ибо он был громаден, а ягодицы ее были так толсты, что они лежали под ней, словно огромные подушки, и приподнимали ей бедра, так что все ее тело оказывалось вознесенным кверху, как широкая арка, увенчанная, подобно широкому куполу, ее животом, и со щелью, сомкнутой и утопающей в облегающем ее жире, до которой едва можно было достать в толще сокровенных телес у нее между ног.