Смутившаяся Зубейда

ХИНД И МАХМУД (прибавление к повести «Избалованность Хинд») I Когда красавица Хинд достигла вершин лени и пределов изнеженности, как-то раз, - а у тучных красавиц это обычно, - ее одолел сильнейший запор, подобный непреодолимой преграде. И вот пять дней ее полный зад был замкнут так туго, что не отмыкался даже под пальцами служанок. Каждое утро и каждый вечер они снимали с Хинд шальвары, и обнажали ей зад, и раздвигали ее округлые ягодицы, колеблющиеся и дрожащие, подобно застывшим волнам, и растирали и мяли ее задний проход, чтобы она смогла облегчиться, но все понапрасну, так что в течение пяти дней она не справляла большой нужды. И ее судно понапрасну ожидало ее зада и всего выходящего из него, а служанки говорили: «Когда же узреем мы опять госпожу за этим делом, и увидим ее нагой зад, трясущийся над горшком, и как из него выходит все, что отяжеляет ее?» Ибо Хинд делала это при них, чтобы они могли помогать ей облегчиться, а после приподнимали и мыли ее тучный зад. И когда ей нездоровилось, служанки приподнимали ее над горшком и следили, как у нее выходит все, что должно было выйти из ее отверстий спереди и сзади. И надо сказать, что запоры случались с ней часто, но этот был сильнее всего, и в таких обстоятельствах ей не помогали ни снадобья, ни растирания, и все выходило у нее неожиданно, когда она сама не ожидала этого, и она не знала, как это случается с ней, и почему она вдруг делает по-большому сама, в то время как до того никто не мог помочь ей достичь желаемого. И Хинд гордилась тем, что из-за ее тучности на ее живот не действуют снадобья, и что она делает сзади, только если захочет ее тело, так что она сама не может узнать, когда это с ней случится. И она похвалялась этим свойством при своих служанках и матери, как знаком красоты, полноты и изнеженности. Когда же с ней произошло то, что сказано, и ее заднее отверстие не могло разойтись в течение пяти дней, служанки сказали ей: «Что это? Ведь никогда не случалось, чтобы ты столько времени оставалась сухой сзади!» И Хинд зарыдала и воскликнула: «О, о! Мой живот переполнен, как надутый бурдюк, и он весь словно раздут от пищи, а я никак не освобождаюсь от нее! О, когда же из меня выйдет сзади съеденное, ведь я близка к тому, чтобы лопнуть!» И она заплакала и сказала: «Мой живот обременяет меня, как будто я беременна!». И служанки сказали ей: «О госпожа! Чтобы съеденное вышло из тебя, тебе надо растрясти живот!» И они уложили ее на носилки, - а Хинд едва могла взобраться в них из-за своей тяжести, - и понесли девушку на прогулку, чтобы растрясти ее телеса. Восемь крепких евнухов несли ее весь день, останавливаясь, только чтобы дать ей сойти и помочиться, но она по-прежнему не могла облегчиться. И она плакала и говорила: «Раньше, когда вы несли меня на носилках, я не знала, как сдержать свой живот и зад и не навалить под себя, а теперь я не знаю, как бы сделать это!» И когда она садилась по малой нужде (а евнухи поддерживали ее сзади и спереди), она избавлялась только от жидкости, и не чувствовала никакого движения в животе, и ее поднимали с земли мокрую спереди, но сухую и чистую сзади. И когда прошло время, Хинд стала жаловаться, что они утомляют ее этой прогулкой, а она все равно не облегчается, и она произнесла: «Разве вы не знаете, что я в состоянии облегчиться, лишь когда мне приспеет, и время моему животу и заду настает само, так что моего освобождения не отдалить и не приблизить из-за моей нежности и еще из-за красоты и тяжести моих телес? А теперь, что вы делаете со мной? Мое тело совсем истомилось от тряски, ведь оно такое нежное, полное и мягкое!» И они заметили, что наступает вечер, и им поздно возвращаться, и они доставили ее к ближайшему постоялому двору, и устроили ее там на ночь, и раздели догола, и уложили спать на пуховых подушках. И недалеко от постоялого двора тек ручей, и, отходя ко сну, Хинд увидела, как из соседней комнаты вышел человек, с виду находящийся в услужении, и, набрав воды из ручья, возвратился в дом. И Хинд изумилась, почему он не взял чистой воды из колодца, что был рядом, а предпочел пойти за ней к отдаленному ручью, но не спросила об этом, и уснула, выставляя слугам напоказ свой голый перед и зад. Но по прошествии часа Хинд вдруг проснулась, услышав крики и стоны из соседней комнаты, и едва не испустила в постель от страха. И она закричала, задыхаясь и плача: «На помощь, я делаю в постель!», и служанки подбежали и раздвинули ей ноги, и наклонили ее с кровати, и подставили ей под перед и зад горшки, говоря: «О, наконец тебе удалось!» И увидев, что она только пускает мочу, и в горшок лишь льется струйка из-под ее тучного лобка, они вздохнули и сказали: «Нет к нам милости рока!», а Хинд только плакала и струила. И когда они помогли ей помочиться, а после ее помыли и одели, она послала этих служанок посмотреть, что случилось. Но они нашли, что дверь заперта, и вернулись, испугавшись. И всю ночь Хинд слышала доносившиеся оттуда крики, стоны и вздохи и не могла уснуть из-за шума и боязни. И рано утром двери соседней комнаты растворились, и оттуда вышла девушка, невиданно толстая и совсем голая и такая же полнотелая, как Хинд. И она была вся потная и задыхающаяся и едва могла двигаться, хотя ей помогали идти трое слуг. И в таком виде она вышла за порог, всхлипывая и задыхаясь, а там ее ожидали четверо служанок с повозкой. И слуги взвалили ее в повозку на мягкие подушки, и прикрыли ее голое тело покрывалами и войлочным верхом, причем девушка не переставала вздыхать и дрожать всем своим огромным телом, и содрогаться всеми своими тяжкими громадными прелестями, и они все погрузились и уехали. И из-за раннего времени никто не видел, как эта ожиревшая девушка выходила обнаженной, кроме служанок Хинд, а они подглядывали в щель в двери. И служанки полюбопытствовали, что же случилось в той комнате, и вошли туда, и увидели, что там нет ничего, кроме куч нечистот, наваленных в изобилии, в количествах, превышавших меру и разумение, и они поняли, что это было то, чем облегчилась та невиданно тучная и жирная девушка, и они подивились тому, сколько из нее вышло. И, ничего не говоря Хинд, они расспросили содержателя гостиницы об этом деле, и он сказал им: «В том ручье, о котором вы говорите, течет удивительная вода, подобная лекарству, нужному для таких женщин, как ваша госпожа, а девушка, которую вы видели - да не рассказывают ваши уста о ней более - это Хайят-ан-Нуфус, красавица, принадлежащая гарему халифа. И когда у нее бывает запор, - а это часто случается с полнотелыми, - она приезжает сюда, и выпивает воды из источника, и ее слабит на протяжении всей ночи, так что она остается здесь у меня. И пока она не освободится от всего, что она съела и выпила, она не выходит из этой комнаты, и когда это случается с ней, те, кто останавливается в этом месте, всю ночь слышат ее стоны и крики, с которыми она освобождается от съеденного. Ибо внутри у нее из-за величины и полноты ее живота накапливается так много того, что должно выйти у нее сзади, что она облегчается с трудом и все время задыхается и вскрикивает. И она не может облегчиться от съеденного по многу часов, и делает всю ночь, и все это выходит из нее, и ее отверстие сзади готово лопнуть от обилия нечистот, выходящих у нее в таких количествах, как вы видели, и она всхлипывает и стонет в потугах, как будто при родах, или как если бы у нее разрывалось отверстие в ягодицах, и это вы слышали. И я не успел убрать за ней, и то, что она произвела ночью, облегчаясь, осталось там, и вы увидели это. А теперь - тишина и тайна, ибо гнев халифа настигает там, где его не ждут, и та девушка не простит вам, что вы слышали, как у нее лопался зад!» И служанки Хинд сказали друг другу: «Если эта вода так помогла жирной Хайят-ан-Нуфус при ее толщине, - а мы видели, как это было! - то она поможет и нашей тучной госпоже. Дадим ей попить этой воды, но не будем говорить об этом, а не то она разгневается и закричит, что ей ничего не помогает, пока ее тело все не свершит само, ведь такой разговор у нее обычен». А Хинд в это время проголодалась и послала сказать содержателю гостиницы: «О человек, мы сегодня твои гости, и живот у меня опал!». И он принес ей поесть, и она поела и попила, и не прекращала трапезы, пока не ощутила тяжести в животе, и не стало ее чрезмерно обременять ее полное чрево. И ее уложили на подушки, и спустили ей шальвары, и стали растирать ей живот, чтобы она могла облегчиться хотя бы лежа (а изнеженность ее была такова, что она не стыдилась испражняться в постели и делала под себя, обильно пачкаясь и наваливая повсюду), но она только вскрикивала и стонала, а потом у нее разошлась ее нагота и она помочилась на руки служанок. И она решила поспать после завтрака (а она была ленива и всегда помногу спала днем), и когда она захотела попить перед сном, служанки принесли ей той воды и поступили согласно задуманному. И сон одолел ее, и она уснула, обремененная своим раздувшимся животом и обнимая его складки, но затем вдруг она проснулась, испуганная, и крикнула: «О, о, ко мне! Раздвиньте мне ноги и поглядите в мой зад!» И подойдя к ней, они увидели, что она вся обмочилась и обделалась, и ее шальвары заполнены нечистотами, и нечистоты продолжают выходить из нее. И они стянули с нее шальвары, оставив ее голой спереди и сзади, чтобы ей было свободнее справлять нужду, и восхваляли ее телесное изобилие и то, как она смогла достичь желаемого, и они ласкали ее толстый зад и нагой двойной мягкий холм, мочащийся и тучный. И Хинд все это время испражнялась, задыхаясь и всхлипывая, и она была как огромная гора жира, лепечущая: «О, о!», и из зада у нее не переставая текло, так что все ягодицы девушки оказались измазаны, и с каждым мигом росла куча в ее голом заду и под ним, а она была не в силах даже подвинуться. И ей раздвинули обнаженные ягодицы, чтобы вынуть то, что выходило у нее оттуда, и давать место новому, и она делала больше часа, не останавливаясь, пока не освободилась от всего съеденного, и не навалила на постель столько, что удивительно было смотреть, и это были настоящие горы и моря. И, словом, она достигла всего, чего хотела и освободилась от своей тягости, так что едва могла отдышаться после этого, и не в силах была повернуться, чтобы прикрыть себе зад. И когда служанки увидели ее нагой зад и то, как она стоит на четвереньках, поводя глазами, а между ногами у нее словно громоздится курящаяся гора, и из щели девушки на нее сверху льет моча, в то время как она сама уже едва помнит это и только стонет «О, помойте меня!», они засмеялись и сказали: «Поистину, иногда и нашей госпоже приходится потрудиться и устать!» И потом за ней убрали, а ее саму подтерли, вымыли и одели. И надо сказать, что они хотели убрать ее огромную кучу сразу, ради ее стыдливости, но старшая из них сказала: «Нет, пусть Хинд увидит, что сделала, и пусть она отныне доверяет нам!» И когда, невиданно жирная, она стояла, переводя дух, нагишом на четвереньках, и ей вытирали ее мягкую стыдную складку, а потом помыли у нее в ее нагой заднице, тогда служанка, которая мыла и вытирала ее, спросила: «Как же, о госпожа, ты смогла сделать столько? Мы и не надеялись на это, ведь у тебя никогда не выходило так легко и так много!» И Хинд присела, и обернулась, - а служанки поддерживали ее, - и взглянула на свою кучу, и не могла сдержать вскрика удивления, и произнесла: «О поистине, я никогда не делала столько! Я чувствую, что превзошла себя, и у меня ноет заднее отверстие! О, о, помогите мне!» И они помазали отверстие в ее тучном голом заду так, что боль в нем прошла. И потом они спросили ее: «Почему, о красавица, ты наделала в шальвары во сне? Ведь так не поступают даже изнеженные, это детское дело!» И Хинд, зардевшись, ответила: «Tак захотелось моему телу!» И они засмеялись и рассказали ей все, как было, и она ответила: «О, теперь я знаю! Ибо едва мои глаза смежились, я увидела во сне огромного джинна, который подошел ко мне и ударил меня по животу, сказав: «Tы пришла к нам, а у тебя ничего нет с тобой и под тобой!» И если бы у меня тогда ничего не вышло сзади, я бы, наверно, лопнула! Но тут от страха из меня повалило сзади, и вышедшее из меня было со мной и подо мной, и джинн удовлетворился и словно помог мне делать дальше!» И, помедлив, она покраснела и добавила: «О, всегда поите меня этой чудесной водой!» И они засмеялись и сказали: «Но так ты никогда не останешься сухой и будешь всегда сидеть с грязными ягодицами!» И Хинд стала объедаться и опиваться сверх всякого разумения, не боясь запоров, ведь из-за той воды у нее выходило из зада легко. И служанки говорили: «Как это у нашей госпожи не лопнет живот?» - ибо она ела, не преставая, весь день напролет, и просыпалась ночью, чтобы поесть, и давала себе волю, наедаясь до отвала во всякий миг дня и всякий час ночи. И по десять раз на дню в доме разносился ее крик: «О вы, я проголодалась! Не смейте поступать так, чтобы мой живот пустовал!» И она ела столько, что, хотя позыв стал приходить к ней легко, ей становилось труднее облегчиться, чем когда-либо еще. Ибо то, чему приходило время у нее выйти, было так велико, что отверстия в ее заднице оказывалось недостаточно для него, ибо оно было слишком мало для этого. И когда она начинала справлять большую нужду, у нее выходило подолгу, и застревало в тугом отверстии ее зада, и иногда ей приходилось ждать по часу, чтобы освободиться от него. И все это время она лежала перед служанками голая, с раздвинутыми ногами и с этим плодом, торчащим из ее зада между ягодиц, прежде, чем упасть. И служанки помогали ей, и растирали ей бедра и живот, и смягчали ей задний проход, смазывая ее телеса вокруг того, что из них выходило.