Смутившаяся Зубейда

А в это время в городе жил молодой купец по имени Махмуд, и он был горожанином из горожан, и пользовался достатком и уважением, но его одолевали мысли, далекие от благочестия, и он тратил время на женщин, предпочитая самых тучных из тех, каких мог найти. Ибо он находил, что в стыде полнотелых девушек – благословение судьбы, и считал, что наилучшая услада скрыта между ляжек у жирной. И он был согласен с теми, кто утверждает, что ноги тучной красавицы превосходят чудеса Катая, а то, что отвисает между ними, и это ее стыдная часть, - лучше, чем ноги, и что слаще других девушки с необъятными животами, и тучными грудями, и жирными бедрами. Он любил, чтобы женщина была так толста и тяжка, что не могла бы ходить, и переходил от одной полнотелой к другой, обнимая их округлые колыхающиеся бедра, и раздвигая их огромные зады, и пересчитывая складки на их боках, спинах и животах, и одна из них состязалась с другой в толщине и тучности и превосходила другую ожирением, красотой и полнотой. И он сам был очень молод, изнежен и полнотел, так что они любили его великой любовью, и позволяли ему раздвигать им голый стыд и погружать айр в их нежные телеса, стоило ему только пожелать их сладкого места или бросить взгляд на тайны их жира между ног. И чтобы видеть, кто из девушек самая тучная, он соорудил потайное отверстие в стене женской бани, и приходил подсматривать за ними в урочный час. И он смотрел на них, когда они мыли друг друга, будучи нагими, как создал их рок, и его сердце трепетало, когда он видел их голые зады и животы, свисавшие и дрожащие от избытка и изобилия плоти. И ему особенно нравилась одна из них, а именно та, у которой округлый живот свисал на бедра и закрывал ей место стыда, а когда она нагибалась, у нее не было видно заднего прохода между ее тучными ягодицами. А если у девушки из-за толщины ягодиц и обилия плоти не видно заднего отверстия и стыдной складки, когда она нагибается, обращенная к смотрящему задом, то это - редкое дело! И Махмуд думал, что девушки, превосходящей ее величиной тела, не найдется на свете, и уже хотел искать с ней сближения, как вдруг с ним произошло приключение из собрания необычайных и происшествие из числа необыкновенных. Ибо в некий день он находился, отдыхая, на своем месте (а ему было не более восемнадцати лет), а в баню в это время вошли несколько женщин, чтобы помыться, но не успели они скинуть с себя одежды и остаться перед ним обнаженными, и выставить перед ним свою полноту и места своего стыда - а он ждал этого больше всего на свете, - как вдруг туда вошли две старухи и сказали им нечто, и эти прекрасные девушки всплеснули руками, и вскрикнули, и поспешно собрались и ушли, не оглядываясь. И затем в комнату вошли четверо евнухов из числа сильнейших, и Махмуд не знал, зачем они пришли туда, и что им здесь делать: ведь в купальнях сражаются тем, чего нет у евнухов, и неуязвимо для них то место, которое здесь поражают женщинам. Но тут раздался шум, и в комнату вошло множество людей, и он увидел, что в баню привели девушку невиданной толщины, так что он поразился величине ее тела и величине бедер (а бедра у нее были огромны и тучны сверх всякой меры и разумения, так что едва давали ей двигаться). И, коротко говоря, она была такой толщины, что превышала всех, кого он знал раньше, а среди них были и такие, что величина бедер мешала им снять одежду. И видя, как она жирна и тяжела, он не удивлялся, что служанки помогали ей войти в комнату и поддерживали ее, когда она стояла, ибо иначе ее ноги не вынесли бы тяжести такого тела. И она не могла раздеться сама из-за размеров своего тела и живота, и служанки спустили ей шальвары и обнажили ей перед и зад. И она опустилась на четвереньки, нагая, как родила ее мать, а евнухи разглядывали и поглаживали ее, и касались ее места стыда. И они раздвигали ей зад, ляжки и губы, так что становилась видна щель. И он подумал, что ей привычно, чтобы ее там трогали, ибо иначе она разгневалась бы на них из-за этого. И она стояла задом к нему и ему открылось все, что было у нее между ног, и он воскликнул про себя: «О красавица, я увидел все нежные тайны твоего переда и сокровища зада! О, если бы я овладел твоими нежными местами так же легко, как евнухи трогают тебя за них!» - ибо он распалился, видя, как они без стеснения гладят ей стыдные губы и задний проход. А она успокоилась и разыгралась от этих ласк, и пустила сок на его глазах, так что из ее щели засочились капли ей на лобок. И она сделалась вся мокрая между ногами, и ее оплывающее лоно раскрылось, и он увидел ее лепестки и бутон. И он не знал, куда деться от желания, так он хотел войти в этот голый и жирный стыд, но не мог придумать, как добиться сближения с ней и схватить ее за ее пышный и тяжкий кусс, и раздвинуть ей фардж, и он принялся горячо стонать и сетовать на судьбу. А девушка между тем была утомлена своей тяжестью и не могла больше стоять на четвереньках; и она опустилась, и, нагая, повалилась на живот, разбросав руки и раздвинув ноги, и принялась содрогаться и вскрикивать, и ее тучная стыдная часть дрожала между бедер, а заплывшие ляжки трепетали от соседства с ней. И она забила полными ногами и заколыхала тяжелым огромным задом и закричала: «О, о, помогите же мне! Я ведь не могу облегчиться!» И они раздвинули ей ягодицы, и стали тереть ее голую складку и щель, которая открывалась в ней, и нагую ямку в ее тучном заду, и принялись умащать и смягчать ей эти места, и она рассердилась и закричала: «О, оставьте мой перед и мою щель, я ведь не говорила вам, что хочу насладиться! Помогите тому, что переполняет мне живот, выйти из меня сзади, и моя мать отблагодарит вас!» И они воскликнули: «О госпожа, но мы и делаем так!» И, раздвинув ей тучный зад еще сильнее, так что у нее разошелся и расширился задний проход, они стали прижимать и давить ее тело, словно выдавливая из него содержимое живота, а она содрогалась, и кричала, и раздвигала ляжки, так что у нее разъехался стыд, и Махмуд увидал все, что у нее в нем было, и нашел, что она обильна и пышна этим стыдным местом сверх всякой меры. А между тем девушка, изнемогая под их руками, громко пустила ветер и закричала: «О, о, у меня выходит!» И он увидел, что проход меж ее ягодиц натужился и напрягся, и разошелся еще сильнее и словно выпятился, и он подивился этому, хотя не впервые смотрел на то, как это делает женщина. И из ее прохода показалась большая вещь, и она вышла из ее тела на палец или два, но тут силы оставили девушку, и она не могла больше напрягаться, так что то показавшееся осталось выглядывающим из ее зада (а его обилия было слишком много, чтобы оно могло выйти само). И девушка затосковала и заплакала и вскричала: «О, неужто у меня опять все застряло в моем заднем месте!» И евнухи ответили: «Это воистину так, госпожа, ведь задний проход у тебя прекрасно мал, и туг и изящен, а то, что выходит у тебя из него, чересчур велико». И они стали смеяться над ней и приговаривать: «Какое тугое заднее отверстие у нашей госпожи! Как это она еще может делать из него по нужде?» И она поднялась на четвереньки (а то, что начало было выходить, по-прежнему вытарчивало из ее зада) и стала содрогаться и колыхать задом, чтобы избавиться от своих нечистот, и то, что уже показалось из нее, отвалилось и упало, запачкав ей складку ее стыда, но все остальное застряло в ее тучной заднице и не могло у нее оттуда выйти. И евнухи сказали: «О госпожа, ты сделала все, что могла! И теперь поднимись, и мы помоем тебя; когда к тебе вернутся силы, ты натужишься и доделаешь, а пока тебе придется немного побыть с распертым проходом!» И она кивнула головой, плача, и поползла к купальне, а ее расширившийся задний проход виднелся между ее голыми тучными ягодицами, и он был полон тем, что из него не вышло и застряло в нем и обременяло ее живот. И Махмуд видел ее, когда ей, нагой, все мыли между ног, и евнухи помыли ее сзади и между ногами спереди, так что Махмуд узнал, насколько отвисла и разбухла ее тучная складка под животом, и как она ожирела. И потом они помогли ей подняться на ноги, и одели ее, и она пошла к выходу, опираясь на них, стеная и охая, и по-прежнему была не в силах освободиться от того, что распирало ей зад. А эта вещь действительно была очень велика, так что Махмуд сказал себе: «Воистину прав был тот, кто назвал то, что она хотела сделать, большой нуждой!» И, подумав об этом, он понял, что они приводили ее сделать это в бане, чтобы от тепла и горячей воды у нее все разошлось сзади, и ее отверстие умягчилось бы, и через него смогло бы выйти все, что переполняло его, но девушка оказалась неспособна даже на это, ибо не так туго было у нее в заднем проходе, как велик живот, и ее тело было не в состоянии протолкнуть сквозь ее зад все, что помещалось у нее спереди в животе. И надо сказать, что, выйдя из бани, Махмуд стал подглядывать тайком, куда повезли ту девушку, ибо идти она не могла из-за своей тяжести и полноты, и, едва одев, ее взгромоздили на повозку, словно необъятную кладь, причем шестеро слуг едва могли приподнять ее огромное тело. И он нашел, что это был дом матери Хинд и понял, что эта девушка была Хинд, ибо он и раньше слышал о том, что Хинд славилась неимоверной тучностью, ожирением, толщиной и полнотой, и теперь он узнал, что этот слух правдив. И он захотел достичь сближения с ней и не знал, что сделать ради этого. И он направился вечером в сад Хинд и притаился там, чтобы подслушать разговоры служанок. И вот вскоре он услышал, как одна из них сказала, болтая: «Ну как, сходила уже по большой нужде наша госпожа? Или она опять не может протолкнуть через задницу то, что расперло ей тучный живот?» И другая ответила ей: «Tы сказала, клянусь! Ведь она сидит вся голая на кровати, с животом между коленями, и ей расперло между ягодицами так, что она не может пошевелиться, чтобы не закричать от рези в своей жирной заднице! Хвала судьбе, я никогда не знала такого горя!» И первая воскликнула: «Неужели у нее все еще не расступился зад?» И тут в разговор вступила третья и сказала: «О вы, я только что мыла ее там, чтобы смягчить ей боли, и видела у нее все, о чем вы говорили. И я готова поклясться, что ее зад скорее лопнет, чем пропустит то, что находится в нем! Когда я раздвигала ей ягодицы, я увидела, что в заднем отверстии у нее словно застрявшая гора, которая не могла подвинуться ни взад, ни вперед!» И первая ответила ей: «Воистину, нашей госпоже надо бы поменьше есть, тогда с ней не случалось бы ничего такого!» И вторая сказала: «Они ведь спустили ей шальвары, чтобы, едва к ней придет позыв, она могла не терять времени и делать сразу, но их хитрость осталась без пользы, ибо она сидит в одной рубахе, и не в силах найти себе места, и поворачивается в постели то по-одному, то по-другому, но не достигает ничего, кроме того, что выставляет перед всеми свою голую задницу так и этак, и все глядят на ее жирный стыд, и видят эту разбухшую складку и заплывшую щель в ней!» И третья засмеялась и сказала: «Вот поистине диковинное зрелище! Ведь задница у нее шириной с постель, на которой она лежит, а ее нагота - словно двойная гора или раздвоенный ком жира, и в мире не найдется других шальвар, чтобы они закрыли ей эти места!» И сказала первая: «О сестры, а как она делает, когда может! Струя брызжет у нее из стыдной щели, а зад наваливает на подушки, которые ей подкладывают туда, и поистине не найдется другой женщины, у которой могло бы столько накопиться в животе и выйти из отверстия зада. Поистине, отверстие у нее там так тяжко трудится, что не удивительно, если сегодня оно пожелало отдохнуть!» И произнеся это, они удалились, смеясь и болтая, и переговариваясь на ходу. И Махмуд не мог понять, как ему достичь сближения с этой девушкой, такой нежной и жирной, и пошел из этого сада, жалуясь и горюя, и не смотрел, куда шел. И когда прошло немного времени, он огляделся и увидел, что идет вдоль реки в саду, который не видел никогда до того. И он увидел посреди его девушку в одной рубахе и без шальвар. И она была почти такая же жирная, как Хинд, так что рубаха едва прикрывала ей бедра, а меж ними свисал ее тучный стыд, заплывший и голый, и она дрожала всем телом и едва переводила дух. И Махмуд выступил из-за дерева и предстал перед ней, и она испугалась, и вскрикнула, и хотела прикрыть себе срамоту, но она была так толста, что ее рука не могла прикрыть ее собственной наготы, и из-под руки у нее виднелся ее голый стыд с заплывшей глубокой ямочкой в нем, а эта ямочка скрывала начало ее щели. И Махмуд вскричал: «О красавица, что ты делаешь здесь без шальвар? Скажи мне, и я ничего не сделаю тебе и помогу тебе одеться!» И она сказала: «О, не смотри мне между ног! Я ведь девственна и мужчинам не подобает видеть мою щелку!» И он сказал: «Я ведь не виноват, что нагота твоя так жирна и тебе не хватает обеих рук, чтобы прикрыть ее, и она разбухает и виднеется у тебя под пальцами, будто мягкая опара, высоко взошедшая между ляжками! Ты так раскормила свою наготу, что тебе поздно стесняться и скрывать ее, к тому же твоя щель укрыта твоим собственным жиром, и когда я вижу твой голый стыд, я все равно не могу увидать твое женское отверстие в нем, и твои лепестки и бутон, а ведь это их ты хотела скрыть! Расскажи лучше, в чем твое дело, и я помогу тебе прикрыть плоть твоего стыда!» И она потупилась и сказала: «Я прогуливалась по этому саду и утомилась из-за своей толщины и присела здесь; и я была одета, с прикрытым передом и задом (хотя они еле умещаются у меня в шальварах и истекают потом под ними). И я увидела вот эти два дерева, на одном из которых росли красные яблоки, а на другом - белые. И я сорвала одно белое яблоко и надкусила, и вдруг почувствовала такую сильную большую нужду, что чуть не наделала в одежду, и едва успела спустить шальвары. И я не успела даже сесть и облегчилась стоя, а этого не случалось со мной с тех пор, как я была изнеженной девочкой и ходила нагишом. И стоило мне натянуть шальвары, как я почувствовала, что позыв возвращается ко мне, и, обернувшись, увидела, что я наделала больше, чем выходило у меня за три дня. И я решила, что я больна, и не знала, что мне делать. И снова, едва я стянула шальвары, как меня пронесло так сильно и обильно, что удивительно было смотреть, и я сказала, переведя дух: «Воистину, мой тучный живот опустел и теперь он должен у меня опасть!» Но едва я надела шальвары и завязала пояс на них, как это случилось со мной в третий раз, и я не избегла своей участи и навалила себе в шальвары такую гору, что боялась спустить их и посмотреть, что наделала. И я не знала, куда деться от стыда, и испугалась, что умру от этой болезни. Tак что мои ноги ослабели от страха, и я опустилась на четвереньки, как была, в переполненных шальварах, и намочила себе в одежду от испуга, и почувствовала, что позыв приходит ко мне в четвертый раз, и взмолилась: «О, о, не дай мне погибнуть от этого!» И рок надоумил меня, и я схватила красное яблоко и откусила его. И в этот миг у меня уже начиналось то, что я не могла удержать, и мой живот стал делать то, чего мне было не избежать, как вдруг я почувствовала, что все, что выходило у меня, вдруг остановилось и словно закупорило мне зад. И я откусила белого яблока, и тут же облегчилась до конца, так что в шальварах у меня одна гора громоздилась на другую, а после откусила красного яблока, и почувствовала, что зад мой снова сделался тугим и здоровым. И я сбросила мои опачканные шальвары и осталась без них, с грузным голым задом и неприкрытым передом, и не знала, как уйти отсюда, ведь я боялась показать людям мой ожиревший стыд, свисающий между ног. И теперь не дли мой стыд, и одень меня и мой низ, как ты обещал!» И Махмуд понял, что судьба послала ему лекарство для Хинд, и обрадовался, и возблагодарил его, и тут же увидел, что он должен сделать с ней, так ясно, как будто ему об этом сказали. И он развязал свои шальвары, и разрезал их, чтобы они налезли на нее, и бросил их той девушке, и помог ей натянуть их на ее тело, и она оделась и ушла, благословляя его. А он снял рубаху, и разорвал ее, и обернул лоскут себе между бедер, так, что он не прикрывал ему ничего, кроме мужских частей, и, набрав этих яблок, вернулся в город. И он встал возле дома Хинд и стал приплясывать, и кричать, и восклицать, точно бесноватый в корчах. И служанки полюбопытствовали, что он делает, и сказали себе, увидев его: «Этот юноша так упитан и ухожен с виду; видно, им овладел некий дух, раз он корчится, как бесноватый! Пойдем и послушаем, что он скажет, ведь говорят, что люди в такое время провидят многое». И они подошли к нему, чтобы послушать его крики, но он вдруг остановился, и отер пот со лба, словно после тяжелой болезни, и спросил слабым голосом: «О вы, заклинаю судьбой, ответьте мне: не дом ли это такой-то?» И они сказали ему: «Да!» И Махмуд забился и застонал и вскричал: «Горе мне, ибо видение мое правдиво!» И они изнемогли от любопытства и готовы были намочить в одежды из-за этого, и спрашивали его наперебой, что ему привиделось. И он сказал: «Воистину, мне не пристало говорить об этом, но милосердие требует этого от меня! Ибо мне предстало видение и услышал я речь от джинна: “Иди в такое-то место, и там найдешь девушку, которая больна тяжкой болезнью, такой, что ее неудобно назвать; и ты придешь и облегчишь ее тело, а если нет, то она умрет!” И он коснулся моих уст и отправил меня сюда, а теперь скажите мне, правда ли то, что мне привиделось?» И они закричали наперебой: «О, о, это чистая правда!» И Махмуд спросил их: «Но какова же болезнь вашей госпожи? Ведь джинн сказал мне лишь то, что у нее замкнуто отверстие, которое ей дороже всего, и я решил, что она онемела. Ведь женщины болтливы, и что может быть дороже им, чем их рот?» И они засмеялись и сказали: «Мы видим, о юноша, что, хотя у тебя цветущее и полное тело, ты слишком юн и невинен, и не знаешь, какое свое отверстие женщины и вправду ценят больше всего, и мы охотно возьмемся поучить тебя этому. Но нашей госпоже замкнуло совсем не то отверстие, про которое ты сказал, и не то, о котором мы подумали! Подожди и увидишь сам». И они пошли к матери девушки и рассказали ей о Махмуде, и она возрадовалась великой радостью, и сказала: «Во имя милости! Нет стыда перед посланцем судьбы! Проведите его в спальню моей дочери, и пусть он поможет ей!»