Битое стекло

Чуя приходил к нему каждый день. Каждый день Дазай просыпался в серой палате с ужасным освещением, режущим отвыкшие за ночь глаза; вставал со скрипучей твёрдой кровати, встречаясь усталым взглядом с не менее усталым санитаром, одетым, как обычно, в белый халат на светло-голубую рубашку с именным бейджем «Ямамото Морита» на нём; и шёл в столовую, где на завтрак подавали до скрипа в зубах отвратительную кашу, сделанную будто из отходов недельной давности, и непонятную смесь в виде напитка, кислую, шипящую, вызывающую тошноту. Каждый день после завтрака он выпивал горстку таблеток и терпел очередные капельницы. Нейрометаболические стимуляторы, альфа-адреноблокаторы, адеметионин, налоксон*, обезболивающие, антидепрессанты и прочее дерьмо — Дазай не особо вникал в собственное лечение, ему, вообще-то, неинтересно даже. Каждый день выходил на ту самую идиотскую прогулку, где просто сваливался на ближайшую свободную скамейку у кирпичной стены больницы и закрывал глаза, пытаясь унять головокружение и сонливость от таблеток. Иногда с ним пытались заговорить другие пациенты, но чаще всего Осаму плохо разбирал их слова, находясь будто под толщей воды, заглушающей все окружающие звуки, кроме непрекращающегося писка в голове и пугающе громкого перекатывания слюны во рту. Физическая ломка уже ушла: температура пришла в норму, голова больше не гудела, конечности не тряслись так сильно и взгляд уже не такой размытый. Период детоксикации подходил к концу и, если бы не уродливая надпись «депрессия» в его карте, его бы выписали, наконец, из клиники. Но ему лишь назначили больше антидепрессантов и вместо отдыха после прогулки отправляли в кабинет психотерапевта. Сначала ему прописали групповую терапию — на самом деле, больше похоже на клуб анонимных зависимых, — а потом решили оставить индивидуальную. Его врач, седой мужчина где-то сорока пяти лет, в начале каждого приёма спрашивал тихим, но чётко поставленным голосом «Как ты себя чувствуешь?», на что неизменно получал равнодушное «Я в порядке», а дальше следовала длинная и долгая тирада о том, как хорошо будет чувствовать себя Дазай, если перестанет принимать наркотики. Осаму сначала молча слушал, а потом решил всё-таки поотвечать на вопросы психотерапевта, лишь бы он, наконец, заткнулся. Мужчина всё записывал в свою тетрадь, подглядывая на него исподлобья, и задавал всё больше и больше вопросов: «Что ты об этом думаешь?», «Как бы ты поступил?», «А что ты хочешь именно сейчас?» и так далее. Удивительно, но Дазай и правда говорил всё, ведомый каким-то непонятным чувством нерушимого доверия к своему врачу. После сеанса есть не хотелось. Если честно, не хотелось абсолютно ничего. Но Дазай всё равно каждый день приходил в столовую на обед, садился один за самый дальний столик, и пилил взглядом тарелку с несчастным рисом, держа в пальцах палочки и стуча ими об друг друга. К нему как-то подошла девочка, та, что с биполярным расстройством, и попросила сесть с ним. Дазай не возражал, ему было плевать — главное, чтобы не шумела много, а то голова снова разболится. Девочку, как оказалось, звали Юмео, она была блондинкой с длинными волосами и карими глазами. Недавно она радостно сказала, что её должны выписать через пару дней, а Дазай посмотрел ей в глаза и натянуто улыбнулся. Он не знает, когда выйдет отсюда и выйдет ли вообще. В любом случае, после выписки ему придётся вернуться домой, а это — такая себе перспектива. Осаму всё думал, что предпочтёт больше: остаться в стенах больницы, пропахнуть лекарствами и смириться с участью или вернуться домой к матери и жить, как раньше. Почему-то всегда перевешивал третий вариант: сброситься с крыши. — Дазай, — голос санитара резко вырвал его из мыслей о суициде, сообщая: — К тебе пришли. Как доешь, подойдёшь ко мне. Осаму кивнул, крепче сжимая деревянные палочки в руках и принимаясь клевать сухой рис, когда девочка напротив усмехнулась. — Он такой милый, твой парень, — Дазай вскинул на неё непонимающий взгляд. Юмео закатила глаза, бросая палочки на свой поднос, и сказала: — У меня тоже был парень, но он бросил меня, когда я попала сюда. Сказал, что не хочет общаться с сумасшедшей. Ну и мудак. — Он не мой парень. — Да ладно тебе, я не осуждаю, говорю же — милые вы, — она мечтательно улыбнулась, поправляя больничную рубашку. — Хотя иногда блевать хочется, стоит увидеть твой взгляд на него. — Какой взгляд? — Будто он и есть тот твой опиум или на чём ты там сидишь? — она посмеялась, а Дазай, поджимая губы и опустив взгляд, заметно стушевался. Разжал руку, из-за чего деревянные палочки выскользнули из пальцев, ударились об тарелку и поднос, заставляя их обоих дёрнуться, а через несколько долгих секунд молчания Юмео виновато добавила: — Чёрт, извини, не стоило напоминать… — Всё в порядке, — и снова равнодушное, лживое «всё в порядке». — Но в любом случае, мы с ним просто друзья. «Мы с ним просто друзья», — думал он каждый раз, когда шёл в большой зал для посещений, где его ждал Чуя. «Просто друзья», — думал он каждый раз, когда Чуя зачем-то брал его за руку. «Друзья», — каждый раз, когда Чуя клал его, Дазая, голову на свои колени и гладил, перебирая отросшие каштановые волосы между пальцев. Накахара приходил к нему каждый день, и каждый ужасный день уже переставал быть таким ужасным. Они не всегда именно разговаривали — Дазай часто чувствовал себя слишком плохо, чтобы поддерживать диалог, поэтому Чуя просто укладывал его голову себе на плечо и рассказывал всё, что мог. Рассказывал о случаях в школе — они были жутко скучными по сравнению с тем, что было в школе Дазая, — о его дружбе с Тачихарой, о какой-то зануде с его класса и о устрашающем учителе математики, что чуть не сожрал его, когда Чуя забыл дома тетрадь. «Единственное, что я знаю о корне, так это то, что корень — неизменяемая часть слова», — пошутил юноша, смешно дёргая руками и улыбаясь, широко так, освещая и так до невозможного светлую комнату. Дазаю нравилась его улыбка, а ещё нравился его голос. Низкий, звонкий, весёлый, достаточно громкий, но успокаивающий. Чуя иногда читал ему какие-то рассказы и стихи — Осаму редко вслушивался, больше сосредотачиваясь на интонациях и отдельных словах, что Накахара словно смаковал, — приносил мангу, тыкая указательным пальцем в смешные фреймы и говоря: «На тебя похоже». Дазай смеялся и показывал на другие не менее смешные фреймы, повторяя те же слова. На них иногда смотрели так странно, но оно и понятно. В таком-то месте, в доме отчаяния, люди редко испытывают радость. Пациенты ходят вымученные и слабые, вечно под дозой седативного, а посетители всё плачутся, жалея своих несчастных родных. Такие эмоции, как смех и веселье, здесь были на грани невоспитанности, но Осаму с Чуей это не волновало. Всё плохое они оставляли на потом, когда Дазая уводили обратно в палату, а Чуя стоял в зале ещё с полминуты и шёл домой до следующего дня. Им было хорошо вместе. Дазаю было хорошо с ним. Он посмотрел на рассыпавшийся по подносу рис, сложил рядом палочки и залпом выпил что-то наподобие чая, кажется, с ромашкой. Юмео всё ещё неловко сидела напротив, рассматривая свои ногти от нечего делать. Дазай зачем-то откашлялся, привлекая её внимание, и тихо сказал: «Я пойду», забирая поднос и относя его к стойке для грязной посуды. Юмео промычала что-то в ответ, но Дазай уже отошёл к санитару. — Ты снова ничего не поел, — с укором констатировал мужчина. — Не хочется. Медбрат — он был довольно молодым, с тёмными короткими волосами и немного выше Дазая — хмыкнул и зашагал в сторону большого зала, звеня связкой ключей в руках. Ямамото Морита сопровождал Осаму почти всегда и в отличии от других работников не требовал от него ничего, кроме соблюдения режима сна и своевременного приёма лекарств. Он не заставлял его давиться едой, когда тот не хотел, хотя иногда всё же уговаривал поесть немного — у Дазая никогда не было аппетита. Кроме тех случаев, когда Дазай не мог передвигаться самостоятельно, Ямамото не тащил его чуть ли не за шкирку, как делали остальные, а шёл немного впереди, медленно, чтобы тот успевал делать передышки. Осаму не знает, в чём причина такого отношения к нему, но, чего таить, ему было приятно. Ямамото открывает тяжёлую железную дверь, пропуская в комнату Дазая. Свет бьёт по глазам и Осаму забавно щурится, на что сразу же слышит смешок. Чуя стоит прямо рядом с дверью — выжидал, судя по всему, — и обращается к санитару, беря Дазая за руку и говоря «Спасибо, теперь я сам!». Он сегодня выглядит особенно довольным, как кот, объевшийся сметаны, улыбается во все тридцать два и ведёт Дазая к небольшому дивану у окна. — У меня для тебя сюрприз, — внезапно говорит Чуя, падая рядом на диван. — Сюрприз? — Да, подожди, — он тянется во внутренний карман своей куртки, роется там секунд пять, а потом достаёт оттуда какую-то конфету в розовой обёртке. — Не представляешь, через что мне пришлось пройти, чтобы занести это сюда. Они проверяют каждый карман на входе, чуть ли не в трусы заглядывают. Так что ешь быстрее, пока никто не видит, — он хихикнул, протягивая руку с конфетой Дазаю. — Ты идиот, — он усмехнулся, но взял сладость и, развернув фантик, закинул её в рот. Честно, Дазай не особо любит сладкое, но он не мог не съесть эту конфету — её принёс Чуя. Пакость удалась, Накахара с довольной миной завалился Осаму на колени, заставляя того немного вздрогнуть от неожиданности и тяжести, и снова улыбнулся. Дазай находил забавным тот факт, что брови Чуи всё равно оставались нахмуренными, несмотря на разные эмоции, будь той улыбка, смех или обычное расслабление. Осаму смотрит на него сверху вниз, с неуверенностью кладя ладонь на грудь рыжеволосого, обосновывая это тем, что больше положить её некуда. Чуя на секунду перестаёт улыбаться, а затем нежно накрывает его руку своей и сжимает, выбивая у Дазая воздух из лёгких. Он чувствует его сердцебиение под рукой и, кажется, скоро задохнётся от этих чувств, наполняющих его болезненное тело от макушки до самых пяток. Голова немного кружится — непонятно, от слабости это, от таблеток или это всё Чуино присутствие, — он прикрывает глаза, откидываясь на спинку дивана и неосознанно сжимает руку Накахары в ответ. — Ты плохо себя чувствуешь? — он с обеспокоенным взглядом смотрит на Дазая, немного приподнимаясь с колен, чтобы видеть его лицо, — Мне позвать врача? — Нет, всё в порядке, я просто устал, — губы дёргаются в подобии улыбки, но она выглядела такой вымученной, что назвать её улыбкой язык не поворачивался. Чуя обратно сел, поворачиваясь к Дазаю боком и заглядывая ему в глаза, хмурясь. — Честно. Просто плохо спал. — А выглядишь так, как будто вовсе не спал целую неделю, а то и больше. — Койка неудобная, — хмыкнул. — Осаму, — Чуя положил свою ладонь на его щёку и Дазай почувствовал, как кожа обожглась в месте прикосновения. Он еле сглотнул густую слюну, уставившись на руку у своего лица. — Тебе нужно отдыхать. И есть. Ты ведь наверняка плохо питаешься даже под присмотром врачей? — Что, я настолько плохо выгляжу? — он неверяще усмехнулся, на самом деле готовый прямо сейчас упасть без сознания и проспать так до следующего месяца точно. — Да. По тебе как будто грузовик проехался, честное слово, — он ущипнул его за щёку и лёг обратно, всё ещё разглядывая лицо шатена. Его волосы за полтора месяца отросли уже до середины шеи, из-за чего выглядели ещё лохмаче, чем обычно — создавалось ощущение, что Дазай не знает о существовании расчёски. Его чёлка уже откровенно мешалась, лезла в глаза и щекотала нос, но, как ни странно, ножницы пациентам психиатрической больницы никто в руки давать не собирался, а Дазаю, попавшему сюда из-за своих суицидальных наклонностей, так подавно. Чуя давно заметил, что на нём не было привычных бинтов, скрывающих обычно запястья с предплечьями, и, по всей видимости, это и сковывало Дазая. Он всё время пытался поправить рукава рубашки, зажимал руки, держал их ближе к туловищу или вовсе за спиной. Накахаре никогда не спрашивал о повязках, хоть и было жутко любопытно, но сейчас спрашивать не приходилось — он видел всё сам. Чуя внезапно вобрал руку Дазая в свою, большим пальцем поглаживая видимые на ней шрамы на запястье. Осаму уже было хотел одёрнуть руку, но не стал — какой смысл, если всё уже увидено? — Ты… — слова застряли в горле Чуи, он кинул взгляд на лицо парня и наткнулся на обеспокоенный взгляд тёмных глаз. Накахара даже растерялся немного, увидев в глазах Дазая не только усталость, но и что-то ещё — кажется, это был испуг. Он хотел отпустить и извиниться, но пальцы отчего-то не разжимались, мёртвой хваткой вцепившись за тонкое костлявое запястье, а голос куда-то пропал, оставляя его неловко смотреть на Осаму и молчать. Взгляд последнего через секунду смягчится, снова не выражая ничего, кроме вселенской усталости. — Они все старые, новых почти нет, так что можешь не волноваться, — Чуя бы успокоился, конечно, но слово «почти» не вызывало большого доверия. — К тому же, здесь не все шрамы от лезвия, как ты думаешь, — холодное, как лёд, слово «лезвие» снова резануло слух. — Я иногда бываю неаккуратный, когда в меня летит бутылка, например, — Осаму посмеялся, а Накахара так и остался пялиться на чужую руку, поджимая губы и хмуря тонкие тёмно-рыжие брови. — Боже… — Осаму замер, когда Чуя снова погладил израненную кожу большим пальцем и, поднеся его ладонь ближе к лицу, поцеловал сначала её, а потом и предплечье, проходясь сухими губами по побелевшим рубцам. Этот жест показался ему настолько интимным, что слов не находилось, а воздух из лёгких словно выкачали и закачали в грёбанный воздушный шар, поднимающий всю эту огромную больницу над землёй, иначе почему всё вокруг так качается? Сердце отстукивало неспокойный ритм, отчего Дазаю показалось, что его даже затошнило. Он так и застыл, не двигаясь и уставившись на свою руку. В голове пронёсся целый ураган мыслей, из которых Дазай выцепил только нарастающую панику и желание раствориться в поверхности кожаного дивана. Как бы он не хотел признавать, но ему было страшно. Страшно, что он снова доверится Чуе, а Чуя снова оставит его одного. Такое не забывается. Такое вгрызается в сознание, в глотку, как бешеный бродячий пёс, и оставляет после себя вечно кровоточащий след. Дазай уже хотел встать и уйти, смахнув всё на плохое самочувствие, но вот незадача, на его коленях лежит сверлящий его глазами Чуя, так и не выпустив из руки чужую. Его голубые, почти синие глаза с невообразимой нежностью смотрели прямо на него, а слегка сведённые брови выдавали капельку — скорее, целый океан — беспокойства. Дазай поймал себя на мысли, что у него действительно заканчивается кислород — он, кажется, перестал дышать ещё несколько минут назад, когда почувствовал тёплые губы Чуи на своей руке. Резко выдыхает и пытается совладать с чувствами, однако это никогда не выходит, когда он рядом с этим рыжим недоразумением. Хотя недоразумение, скорее, он сам, потому что Чуя выглядит спокойным. Даже слишком. Осаму почти на все сто процентов уверен, что его лицо пылает, он почти чувствует прилив крови к щекам, а Чуя всё улыбается и улыбается. Осознание внезапно накрывает его — они тут не одни, он кожей чувствует, как на него устремлены абсолютно все глаза в помещении, чуть ли не красными бликами сверкая в его сторону с каким-то холодным прищуром, будто осуждают не столько их, а сколько его одного, Дазая. Его пробирает крупная дрожь, что не укрывается от Накахары, лежащего на его коленях, который тут же привстал на локтях, пытаясь заглянуть шатену в глаза. Осаму уже давно перестал его замечать, он всё бегал глазами по залу, цепляясь взглядом за что-то неопределённое каждые три секунды. Чуя взволнованно встряхнул его за плечо и, не получив никакой реакции, посмотрел туда, куда смотрел Дазай. В комнате не было ничего необычного — парочка пациентов как обычно разговаривали со своими посетителями, обнимаясь и всё повторяя ободряющие слова; какая-то женщина неумолимо плакала напротив своего, видимо, сына; две медсестры стояли у поста в углу, перешёптываясь между собой; а у входных дверей стоял охранник, скучающе размахивая ручным металлоискателем. Что могло так испугать Дазая Чуя не знал, он снова попытался встряхнуть его, но тот вдруг зажмурился и скрестил руки перед лицом, будто защищался от удара, часто-часто дыша. — Дазай? — парень не реагировал и на своё имя, почему Чуя повторил громче. — Эй, Дазай! Одна из медсестёр заметила их и быстро подошла ближе, отстукивая своими невысокими каблуками по кафельному полу. — У вас всё нормально? — вкрадчиво поинтересовалась она, но вместо ответа получила только обеспокоенный взгляд синих глаз. — Так, сейчас, — блондинка откуда-то достала небольшую бутылку воды и блистер таблеток. Всунув их в руки Чуе, она приказала ему выпить успокоительное. — Что? — он потупил взгляд, не решаясь брать таблетку. — Не переживай, с ним такое часто бывает, но быстро проходит. А вот тебе нужно успокоиться, — Накахара не понимает, как можно уместить «не переживай» и «с ним такое часто» в одно предложение, но он лишь мельком кидает взгляд на Дазая, что всё так же сидит, закрывая лицо руками, и принимает таблетку из руки медсестры. Она попросила его отодвинуться, что он сделал незамедлительно, и села возле Дазая, нащупывая на его руке точку пульса. — Что с ним? — Чуя едва не разлил воду, запивая таблетку. — Обычная паническая атака. — Вы сказали, такое происходит часто? Медсестра ему не ответила и лишь вздохнула, легко касаясь рукой плеча Осаму, почти не дотрагиваясь, и голос её стал таким спокойным и ласковым, словно она говорила с ребёнком, случайно пнувшим себя своей же ногой и непонимающим, кто же так жестоко с ним обошёлся. — Эй, слышишь меня? Я знаю, что слышишь. Всё хорошо, никто тебя не тронет. Только дыши, понятно? Давай, милый, сделай вдох, — она громко вдохнула воздух, — и выдох, — так же громко выдохнула. — Ну же, ты же справишься? Давай, вдох, выдох. Чуя наблюдал за всем этим минут двадцать, что по его мнению длились не меньше двух часов, после чего Дазай наконец отмер и опустил руки, растерянно смотря то на свои ладони, то на обстановку вокруг. Чуя хотел взять его за руку, но Осаму почему-то дёрнулся назад, даже не взглянув на него. — Осаму? — Я отведу его в палату, а ты иди домой, — скомандовала она, поднимая Дазая с дивана. Она была намного ниже его, но, казалось, это не мешало ей буквально тащить парня на себе. Чуя кивнул два раза и, поджав губы, попрощался с Дазаем, прошептав себе под нос слышное только ему «Я приду завтра». Накахара от безысходности свалился обратно на диван, закрыл лицо руками и громко выдохнул. Он не на шутку испугался, но успокоительное вовремя подействовало, не давая и ему захлебнуться тревогой. Ему стало так грустно от того, что он не знал, чем и как помочь. Он даже не знал, что произошло. Это он поспособствовал панической атаке? Он вторгся в личное пространство Дазая, считай, без его разрешения. Было очевидно, что все эти шрамы были чем-то сокровенным, скрытым от чужих глаз не просто так, а Чуя, воспользовавшись запретом больницы на бинты, нагло рассмотрел их, коснулся и посмел узнать причину. Такая глупость, но глаза отчего-то слезились. Ему казалось, что всё идёт хорошо, но реальность снова облила его ледяной водой, напоминая, что настолько хорошо быть не может.

* * *

Дазай окончательно пришёл в себя только на ужине, сидя за столом вместе с Юмео и бесцельно тыкая деревянными палочками в тарелку с едой. Есть снова не хотелось — от одного только вида еды к горлу подкатывала тошнота. Он глубоко вздохнул, пытаясь сосредоточиться на перекатывании кусочка куриного мяса на тарелке. Сейчас ему как никогда хотелось принять. Эффект от антидепрессантов ему не нравился — они, конечно, отлично справлялись с навязчивыми мыслями, тревогой и напряжением, оставляя в голове лишь неприятную пустоту, но эта пустота была холодной, апатичной, скользкой, совсем не такой, какая приходит после приёма опиатов. Дазай поморщился. Его организм хоть и не нуждался больше в дозе, сам он не мог перестать желать. Наркотики были его спасением от самого себя, отделяя его разум от внешнего мира, словно кроме его расслабленного тела не существовало больше ничего. Ни кричащих родителей, ни осуждающих прохожих, ни раздражающих одноклассников. Ни-че-го. Только греющая душу эйфория, хранящая в себе полную свободу. Осаму вздрагивает, когда палочки с громким стуком ударяются о поверхность стола — его тарелку кто-то отодвинул в сторону. Он почти с возмущением посмотрел на сидящую напротив Юмео, что держала чужую тарелку за край, а свободной рукой подпирала подбородок. — Ты что делаешь? — Ты реально меня не слышал? — она придвинула посуду обратно к нему, пока Дазай с непониманием уставился на её скучающие глаза. — А я вообще-то помочь тебе хочу. Если не хочешь, чтобы тебя Ямамото с ложки кормил, лучше поешь сейчас сам, — она кивнула за спину Дазая, где, по всей видимости, стоял медбрат. — С чего бы он меня кормил. — А с того, что он сейчас безотрывно за тобой наблюдает, злой, как чёрт. Ты за неделю ничего так нормально и не поел, а он, вообще-то, ответственен за тебя. — Это не моя проблема. — Это станет твоей проблемой, когда он насильно запихнёт тебе в рот эту курицу, — от её тона стало некомфортно, но звучала она очень убедительно. Дазай подцепил палочками кусок мяса и поднёс к губам, слишком недовольно посмотрев на него, словно это что-то мерзкое и ядовитое. — Я уезжаю, кстати, завтра утром. После завтрака, — наблюдая за Осаму, что уже съел половину порции и запивал всё уже остывшим травяным чаем, она легко улыбнулась. Парень поднял на неё свой взгляд, выдавив из себя ответную улыбку. Он не знал, что сказать в такой ситуации — не то, что это его вообще заботило. Они друг друга не знали, проводя вместе только время трапезы и после расходясь каждый по своим процедурам и палатам. Юмео определённо была приятным собеседником, она в меру весёлая, довольно умная и всегда понимала, когда стоит замолчать, прекрасно зная чувства Дазая насчёт этого треклятого места — никому не хочется оказаться в психиатрической клинике. На секунду Осаму задумался, а будет ли он по ней скучать, но, придя к выводу, что нет, не будет и, скорее всего, не вспомнит даже о ней, вернул своё внимание к кружке с чаем. — Поздравляю, — только и сказал. Ямамото отвёл Дазая в палату, пожелав ему спокойной ночи и предложив снотворного, но Осаму отказался. Как только медбрат покинул комнату, парень упал на кровать лицом в подушку. За последнюю неделю он спал от силы часа четыре, поэтому сейчас Дазай был готов, кажется, погрузится в кому до следующего столетия. По комнате раздалось характерное шуршание, и он приподнял голову, окинул палату взглядом, пытаясь найти источник звука. Не найдя ничего странного, он снова лёг, положив согнутую руку под подушку. И снова шуршание. Дазай начал раздражаться, он сел на кровать и минут пять вслушивался в тишину, пока не понял, что шуршала, вообще-то, его одежда. А точнее фантик, который лежал скомканный в кармане его больничной рубашки. Развернув и разгладив розовую обёртку, он пялился на неё ещё некоторое время и мягко улыбнулся, чувствуя себя немного смущённым. Дазай старался не думать о сегодняшней встрече с Чуей, о сегодняшнем разговоре и о сегодняшнем приступе. Липкое чувство недовольства щипало его спину каждый раз, когда он вспоминал произошедшее — картина испуганного Накахары вспышками проносилась перед его глазами вместе с отвратительными пристальными взглядами остальных. Позже он, конечно, понял, что на самом деле на него никто, кроме Чуи не смотрел, но легче от этого не становилось. Дазай сильнее всего боялся осуждения, а когда твою израненную лезвием руку целует другой парень прямо на глазах у посторонних людей, риск осуждения возрастает до невозможности. Осаму боялся быть слабым, и в тот момент он себя именно так и почувствовал, прикованный к дивану и связанный чужими руками. Дазай всё разглядывал розовую бумажку в его руках и думал о Чуе. За последний месяц тот видел его настолько разбитым, настолько беспомощным, что вряд ли одна паническая атака повлияет на его решение остаться с Дазаем. По крайней мере, он на это очень сильно надеялся. Осаму тихо посмеялся и снова завалился на кровать, спрятав фантик обратно в карман, у самого сердца. Какой же Чуя идиот.