Битое стекло

От принятых с самого утра таблеток его снова клонило в сон, глаза закрывались, словно на веки что-то неустанно давило сверху, и Осаму уже почти сдался, когда тяжёлая белая дверь с грохотом отворилась — в комнату зашёл Ямамото. Дазай лежал в своей палате и пялился в высокий белый потолок, от скуки считая пролетающие над ним пылинки, светящиеся иногда из-за тёплых и ярких лучей солнца из окна. Он уныло осмотрел вошедшего, не найдя в нём ничего интересного, и снова устремил свой взгляд вверх. Белоснежный потолок с мерцающими пылинками был похож на звёздное небо — но только не ночью, а днём, — и был куда более занимательным, чем уже приевшийся за последние два месяца санитар. Он поморщился, когда тот как-то чересчур агрессивно стянул с него одеяло и потянул за запястья, заставляя сесть. От такой жёсткой хватки даже больно, но пытаться освободиться казалось слишком непосильным трудом. Дазай лениво посмотрел на Ямамото, читая в его взгляде неподдельное недовольство и даже злость — брови медбрата были сведены вместе, отчего между ними образовалась складка, а на лбу выступали редкие капельки пота, будто он пробежал целый марафон из Токио в Канагаву. Он, кажется, что-то говорил ему, но Осаму почему-то не слышал, все звуки стали приглушёнными, лишь мерный писк проносился в сознании громко и отчётливо — от него хотелось спрятаться, хотелось убежать, но ноги были ватными, а бежать было некуда. Морита подхватывал его под коленями, отчего Дазай испуганно вцепился в плечи мужчины, а в глазах всё резко поплыло волнами. Стены опасно покачнулись и наклонились, грозясь упасть прямо на них. Лёгкая тошнота заставила его тяжело сглотнуть накопившуюся во рту кислую слюну, пытаясь отогнать ком обратно в желудок. Перед ним резко оказался белый ободок унитаза, а Ямамото попытался просунуть ему в рот пальцы. Дазай плотно сжал губы, качая головой в стороны и жмуря глаза. Ему стало необъяснимо страшно от происходящего, будто его сейчас окунут в этот туалет и не будут отпускать, жадно слушая, как он захлёбывается холодной водой. Тошнота вызывала слабость, слабость вызывала панику, паника вызывала слёзы. Глаза предательски намокли, разливая горячие дорожки на щеках, попадая на губы и оставляя солёный привкус на них, он зажмурился, глухо ударив ладонями по полу, и едва не свалился назад. Горло жутко саднило, на языке было горько, а из лёгких всё вырывались новые и новые всхлипы вперемешку с тяжёлыми вздохами. — Пей, — протягивая Осаму стакан с водой, приказал медбрат. Голову всё не отпускали, на язык так же давили чужие пальцы, тело пробивала крупная дрожь, а слёзы и не думали заканчиваться. Сознание приходило в норму и, больше не затуманенное никакими препаратами, стучало ему прямо по вискам. Злость накрывала с каждым жадным глотком воздуха, не оставляя в нём и тени ранней растерянности. Еле восстановив дыхание, Дазай вскинул взгляд на врача, возмущённо хрипя пострадавшим горлом: — Какого чёрта? — Это я должен тебя спрашивать, Дазай, — грозно ответил санитар, а его рука заметно напряглась на спине парня. — Какого чёрта ты не пил таблетки, а сейчас разом решил проглотить все?! Как ты вообще это провернул?! Где ты их хранил?! — Да какая разница? — от повышенного тона Ямамото Дазай совсем немного опешил, но следом же расплылся в гадкой ухмылке, смотря санитару прямо в глаза. — Ты мой пациент, и я несу ответственность за тебя. — Звучит, как не моя проблема. — Да тебе же совсем немного осталось до выхода. Тебе, что, совсем ничего не важно? Друзья, семья? Представь, как им будет паршиво, если ты откинешься в этой больнице от передоза, с которым сюда и попал, за неделю до чёртовой выписки. — Да плевать я хотел на семью! — он горько усмехнулся прямо ему в лицо. — Ты хоть знаешь, что меня ждёт, когда я вернусь в свой дом? Да я лучше сдохну в какой-нибудь канаве, чем пойду обратно туда. Не пройдёт и дня, как меня снова сдадут в эту психушку и я опять буду ходить здесь на эти ваши долбанные прогулки и смотреть, как мерзкие старики пускают слюни на свои колени, — Дазай выплёвывал слова, выставляя указательный палец прямо к груди Ямамото и сжимая кулак другой руки. — Это отвратительно, меня каждый раз блевать тянет от одного только их вида. А я ведь останусь здесь потом навсегда и так же буду мочиться в штаны и не понимать, когда это пошёл дождь! Ну нет, я предпочту остаться молодым и красивым, отдыхающим от этого издевательства под названием «жизнь» метров так пять под землёй! — Если будешь выкидывать такие выходки, и вправду останешься здесь до конца своих дней, только вот умереть здесь тебе никто не даст — будешь лежать на койке овощем, но живым! — Морита схватил его руку и сжал в кулаке, больно стискивая его пальцы. — Не хочу! — он резко закричал, удивлённый собственному голосу. — Я не хочу жить! Дазай ударил свободной рукой по кафельному полу, тупая боль отозвалась аж в груди, а из глаз снова полились слёзы. Он яростно утирал их и пытался остановиться, но только сильнее заходился в истерике. Плечи содрогались от громких всхлипов, на лице застыла гримаса отвращения к самому себе и к несправедливости мира. Он действительно не понимал, почему всем так важно держать его в невидимых оковах, сдавливающих всё его тело с головы до ног, больно натирая все его внутренности и раздражая мозг. Жизнь казалась ему клеткой, маленькой железной коробкой, закрытой на ключ, который очень усердно от него прятали. Стены этой коробки всё уменьшались и уменьшались, и он корчился в ней, пытаясь уместиться, пока люди вокруг тыкали в него пальцами и насмехались над его попытками быть как все. Он устал пытаться. Ему надоело подстраиваться под всех, давить дружелюбные улыбки и шутить идиотские шутки. Надоело трястись над каждым предметом в школе, чуть ли не отсасывая преподавателям за хорошие оценки, чтобы дома его избили не так сильно, как могли бы. Надоело каждый раз запираться в комнате и слушать, как об его дверь разбивается очередная бутылка алкоголя. Надоело говорить «всё в порядке» и радостно шагать навстречу несущемуся поезду, норовящемуся сбить его вот уже целые семнадцать лет. Вот только поезд каждый раз съезжал с рельс, оставляя Дазая с сожалением наблюдать, как вагоны врезаются друг в друга, ломая дороги, по которым он идёт. Ямамото отнёс его обратно на кровать и присел рядом, с тоской в глазах смотря на подростка, захлебывающимся в собственных слезах. Дазай закрывал лицо руками, стыдливо прячась от взгляда санитара. Он никогда раньше не срывался вот так, привыкший запирать все эмоции в себе и не приносить проблем окружающим. Стыд и вина нахлынули его мгновенно, не давая сделать вдох и всё больше подгоняя поток нескончаемых слёз. Голова снова раскалывалась, будто по его черепу решили постучать молотком, воздух в лёгких заканчивался из-за непрерывных всхлипов, глаза уже болели, но у Дазая никак не получалось унять дрожь и слёзы. Словно чаша, в которой он так долго прятал все эмоции, разбилась и рассыпала всё содержимое. Агрессия, страх, тревога и разочарование с обидой разлились с новой силой, плавая в его венах, как чёртовы корабли по заливу. Ямамото встал с койки и, немного постояв возле неё, удалился, решив оставить подростка успокаиваться одного. После промывания желудка принимать успокоительное было нельзя, а колоть санитар не решился — Дазаю требовалось пережить все ранее запертые внутри эмоции. Ему нужно было прийти в себя без помощи седативных или ещё чего-нибудь. И даже если мнение Осаму о своей жизни не изменится, он хотя бы не закроется в себе снова.

* * *

До выписки Осаму была где-то неделя, когда Чуя прождал в зале для посещений до самого вечера. Никто к нему так и не пришёл. Беспокойство съедало его изнутри. Множество догадок пролетело в голове, от самых невинных до самых худших. Ему просто не сказали? Он занят процедурами? Он спит? С ним что-то случилось? Он не хочет меня видеть? От последней мысли сердце больно сжалось в груди. «Ладно, он, наверное, просто устал», — решил Чуя, вставая с дивана и в последний раз бросая взгляд на железную дверь. Дазай не объявился ни на следующий день, ни через неделю. Чуя неизменно приходил к нему в больницу и сидел там в одиночестве, ожидая, наконец, увидеть друга, но видеть приходилось только нервного медбрата, что каждый раз выходил на пост и бросал непонятные взгляды в его сторону. Этот работник всегда приводил Накахаре Дазая, но сейчас лишь виновато листал какую-то книгу, усердно избегая взгляда. — Извините? — Чуя решил всё-таки подойти к нему, иначе от нервов он был готов взорваться. — Я навещаю Дазая Осаму, но… Женщина на входе говорит, что… Его должны выписать сегодня. Он уже неделю как не выходит ко мне, а вы, вроде как, всегда были с ним, поэтому, может быть, вы знаете, почему? С ним всё в порядке? Он чувствует себя полным придурком. Слова не вяжутся, предложения не строятся. Он даже не знает, сказал ли всё понятно или просто вывалил набор невнятных звуков на бедного медбрата. Но тот, заинтересованно слушая его бубнёж, захлопнул свою книгу и спокойно сказал: — Его не выпишут сегодня. Его врач продлил его пребывание здесь ещё на пару недель. — Почему? — Я не могу распространяться о такой информации, молодой человек. Но вам стоит знать, что я оповещаю Дазая о ваших приходах. Он сам отказывается выходить. Чуя цепляется за стойку дрожащими пальцами, терзая собственные губы и пытаясь высмотреть что-то в лице санитара. Тот с сожалением уставился на парня, откладывая книгу и садясь ровно. — И… Он просил передать вам, что вам не следует больше приходить сюда. — Что? Медбрат пожал плечами, возвращаясь к своему занятию, а Чуя в шоке распахнул глаза, не находясь, что ещё сказать. Он сделал шаг назад от стойки поста. — Могу я увидеть его? — Он не хочет приходить. — Так заставьте его, чёрт возьми! — на крик обернулись все в помещении, где-то послышался шёпот, а Ямамото повернулся к подошедшему охраннику и произнёс «Порядок», — Вы держите его здесь, как в тюрьме, и не можете привести его сюда для одного, сука, разговора? — Следите за языком, молодой человек. — Да я… — Чуя осёкся, понимая, что таким темпом его выгонят отсюда до того, как он сможет это понять, и, прочистив горло, продолжил спокойнее: — Извините, но, прошу вас, всего один разговор, — голос сам по себе стал каким-то жалобным, а рыжие брови нахмурились ещё сильнее. — Мне очень нужно его увидеть. Работник смотрел на Накахару ещё с минуту, пока тот нервно сжимал свои пальцы в попытках успокоиться и не сорваться снова. Вздохнул и встал из-за стойки, кивнув Чуе, и ушёл по направлению палатного крыла. Юноша всё стоял возле поста и обдумывал, что может сказать этому придурку с депрессией. В один момент проскользнула забавная мысль: «Жаль, что я не девчонка. Сказал бы, что я в положении», а следом за ней: «О чём, чёрт возьми, я думаю?!», и Чуя даже усмехнулся самому себе. Он знал, ещё с самой первой встречи знал, что у Дазая большие проблемы с общением, но чтобы так резко оборвать всё? У них ведь всё хорошо было, замечательно даже! Накахара не давил, старался говорить меньше и больше слушать — ему казалось, что Осаму такой закрытый просто потому, что никому не было дела до него. И если показать тому, что он важен, что он интересен, то он откроется? Хотя бы доверится… Ему хотелось этого, хотелось узнать его, хотелось чтобы Дазай сам захотел того же. И то, как он, Дазай, легко отказался от всего этого, очень обижало. Сейчас, когда он стоял и нервно бросал взгляды на железную дверь, из которой вот-вот должен выйти Дазай, он всё снова и снова репетировал речь, что собирался сказать. Ему хотелось спокойно всё обсудить, объяснить, что он, чёрт возьми, не бросит его ни за что на свете. От тупости этого придурка кровь в венах закипала, а руки тряслись, и Чуя сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять гнев. Вдох. Выдох. Дверь открывается, из проёма появляется сначала Ямамото, а следом усталыми, тяжёлыми, такими же, как и всегда, шагами плетётся за ним Дазай. На лице у последнего отвращение, в тёмных, почти чёрных, глазах виднеется ненависть. И непонятно, к кому именно — к окружающим или к самому себе. Вдох. Выдох. Чуя мнётся пару секунд, совершенно забывая о подготовленной речи. Отрепетированное «Слушай, нам нужно поговорить» превратилось в очередное переглядывание без единого слова. Дазай даже не смотрит на него, слишком занятый видом своих ногтей. В ушах немного звенит от волнения, а от вида незаинтересованного Дазая легче не становится. Вдох. Выдох. Удар. На резкий шум снова оборачиваются все присутствующие. Медбрат подхватывает потерявшего равновесие Осаму, а Чую, наоборот, резко валят на пол, придавливая коленом сверху. От удара грудью перехватывает дыхание, и ему требуется немного времени, чтобы прийти в себя. Руки оказываются заломлены сзади, на спину сильно давят ногой, а щека неприятно трётся об пол — смотреть с такого положения неудобно, но он видит. Видит сплёвывающего кровь Дазая и копошащихся возле него санитаров. Попытка вырваться заканчивается провалом, охранник прижимает сильнее, не давая и двинуться. Чуя скрипит зубами, готовый чуть ли не кафель грызть от злости, а вот Дазай шокировано смотрит на него, отталкивая медсестёр от себя и недовольно выкрикивая «Я в порядке!». Равнодушие упало с его лица, сменяясь на растерянность и раздражённость. От такого вида Накахара довольно расплывается в ухмылке — хоть и спокойно поговорить у него не вышло, он, наконец, вызвал у того хотя бы такую эмоцию. — Маленького Осаму обидели? — с издевательством проговорил Чуя, стараясь смотреть парню в глаза. — Извини, малыш, не запирайся в комнатке только снова. Невозможно считать, что чувствует Дазай, что сейчас скалится на Чую, как собака. Нельзя сказать, что это злость — скорее замешательство. Он держится за щёку, другой рукой пытаясь стереть кровь, но попытки тщетны, он лишь размазывает её всю по лицу. Накахару резко поднимают, всё ещё держа его руки за спиной. Осознание, что его собираются утащить, приходит только когда Дазай выкрикивает «Оставьте его!», а Ямамото снова кивает охраннику в знак согласия. Чуя чуть покачнулся, отряхнул свою одежду и встал напротив друга, снова сжимая кулаки. В голубых глазах плескались злорадство, восхищение и совсем немного волнение. Карие же глаза внезапно сменили растерянность на любопытство. Весело сверкая в сторону рыжего, Дазай подошёл ближе, смотря на него сверху вниз. — Что, так и будешь молчать? — Чуя облизнул уголки своих губ, смотря прямо в глаза. — Ну же, скажи что-нибудь! О, или я могу закрыть уши, — он демонстративно закрыл свои уши ладонями, отвернувшись, — а ты скажешь всё своему врачу, чтобы он мне передал. Давай, я подожду! За плечи дёргают назад и резко разворачивают. Чуя едва упал, когда перед лицом внезапно оказался кулак, а щёку обдало обжигающей болью. Вкус железа противно ощущался во рту, вызывая лёгкую тошноту, но это не страшно. Страшно то, с какой злостью на него смотрит Дазай, разминающий руку после удара. Чуя не знает, что именно чувствует сейчас. Гнев? Разочарование? Беспокойство? Это всё не важно, потому что на него снова наваливаются, роняют на спину и хватают за воротник, слега потрясывая. — Какого чёрта ты делаешь, Чуя? — эта фраза от Осаму могла бы быть грозной, если бы не нотки печали в голосе. Взгляд потускнел, а грудь неровно вздымалась, будто он вот-вот расплачется. — Чего ты добиваешься? — Чтобы ты, наконец, понял, — на вопросительный взгляд Дазая Чуя усмехнулся и, выдержав паузу, добавил: — Я не собираюсь тебя оставлять. Я, блять, сюда с тобой лягу, чтобы быть рядом с тобой. Я всё для тебя сделаю, лишь бы ты не закрылся и не наглотался таблеток снова! — голос сам сорвался на крик, заставляя Дазая немного дрогнуть. — А ты, тупой идиот, всё думаешь, что ты никому не нужен, что все тебя оставили. Никогда не замечал, что это ты всех оставил, Дазай?! Хватка на воротнике стала сильнее, и Чуя через одежду чувствовал, как его, Осаму, трясёт. — Не надо, — Дазай произнёс это так тихо, что вряд ли кто-то кроме Чуи услышал. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. — Хорошо… Не нужно было объяснять. Чуя понял всё и без слов. Он кивнул, подавив в себе желание обнять, и ломано улыбнулся. Парень слез с него, сразу подхватываемый медбратом, и отвернулся. В груди защемило, но Накахара встал, снова отряхиваясь от пыли, и последний раз взглянул на Дазая. У него кровь на рубашке, и Чуя даже немного морщится от стыда, но, наверное, это того стоило. Железная дверь почти закрылась, как Чуя резко выдохнул, подходя ближе и придерживая дверь, уже оттаскиваемый охранником. Осаму шёл ровно, но так тяжело, будто несёт на своих плечах весь мир вместо Атланта. Делая каждый грузный шаг, он будто падал, но каким-то чудом удерживался на ногах. С ним тяжело. Очень. Но никто и не говорил, что будет легко. Чуя не говорил, что будет легко. На улице снова дождь, словно небо насмехается над ними, каждый раз выдавая одно и то же. Снова сыро, снова холодно. Прямо как на душе. Чуя усмехается собственным мыслям, вышагивая по лужам на автобусную остановку и кидая в рот конфету. В последний раз смотрит на белый фасад больницы, заранее зная, что больше сюда не вернётся.