Битое стекло

— Чуя-кун, это тебе! Тачихара стоял за порогом квартиры Накахары с ярко-синим пакетом в руках, а возле него разместился Акутагава — их общий друг, — протягивающий ему, Чуе, торт. Трудно сдержать усмешку, видя перед собой милейший кремовый торт с выкладкой из клубники и шоколада на фоне одетого во всё чёрное и мрачное Рюноске. Чуя отошёл от двери, позволяя парням зайти в квартиру. Мичизу уже что-то громко рассказывал, подмечая, что Чуя действительно забыл о своём дне рождении, иначе не был бы так удивлён их приходу. Он был прав, на самом деле. В последнее время Накахара только и думал о последней встрече с Дазаем, что была уже почти три месяца назад. Они не общались всё это время, и Чуя даже не знал, где тот находится и чем занимается, но ему всё ещё было жутко интересно. Перед сном, рассматривая имя контакта, он хотел позвонить и сказать будничным голосом «Хэй, как дела?», но каждый раз останавливал себя — Дазай чётко дал понять, что не хочет. Только через месяц Чуя понял, что сделал совсем не то, что так рьяно доказывал — он ведь со слюнями у рта кричал, что будет рядом, что останется и всё такое, а в итоге ушёл по первой же просьбе, — и от этого хотелось вмазать себе так же, как вмазал тогда Дазаю, может даже сильнее. Он понял это слишком поздно, поэтому и продолжал ничего не делать. Глупо было бы объявится снова после того, как он во второй раз облажался. — Открывай. Чего застыл? Тачихара вручил ему подарочный пакет, внутри которого была небольшая крафтовая коробка. Чуя повертел её в руках, потряс и, не услышав ничего, начал аккуратно распаковывать. Внутри оказался чёрный плёночный фотоаппарат. — Помню, ты как-то говорил, что хотел собирать фотки на память в альбоме. Вот, — Мичизу улыбался во все тридцать два, пока Рюноске был занят разливанием чая и нарезкой торта. — Это было так давно! — он и сам уже забыл, что когда-то хотел себе камеру, и от этого удивился подарку даже больше положенного. — Какой же крутой, — в глазах искрится почти детская радость, когда он рассматривает фотоаппарат, вертя его в разные стороны и разглядывая каждую деталь. — Спасибо. —Ну так что, сфоткаешь нас? — Рюноске раздал всем по тарелке с тортом и сел рядом на стул. Чуя вскочил со своего места, разместил камеру на подоконнике и поставил таймер на фотографию. За три секунды он еле успел сесть обратно на стул, едва промахнувшись и упав под звонкий смех Тачихары и тихое хихиканье Акутагавы. Фотография получилась забавной: лохматый Накахара в своей синей пижаме и в носках с принтом милых облачков, согнувшийся в приступе смеха Тачихара, лицо которого даже не видно, и до ужаса серьёзный Акутагава, чёрные волосы и одежда которого почти сливались с тёмным гарнитуром кухни на фоне. Парни разговаривали, всё время рассматривая сделанную фотографию и пародируя выражение лица Рюноске, что не был то очень довольным таким занятием, но всё равно смеялся. Мичизу всё трещал что-то о том, что Чуя теперь большой мальчик и сможет, наконец, спать без ночника и не пугаться безумно страшного силуэта стула с наваленными на него вещами. «Но если всё равно забоишься, можешь, конечно прийти ко мне, и я тебя успокою», — сказал тот, за что сразу же получил подзатыльник, так, чтобы не болтал много. Как-то плавно они переместились с кухни а гостиную, где часа три только и делали, что играли в видеоигры. То, как Чуя бесился с каждого проигрыша и то, как Мичизу танцевал победный танец — скорее уклоняясь от шуточных ударов Накахары — можно назвать картиной маслом. Так Рюноске это и назвал, втихую забирая у одного джойстик и включая новую игру. За окном уже вечер, и парни уже прощаются, благодаря каждого за весело проведённое время. Тачихара с Акутагавой в последний раз поздравляют Чую с восемнадцатилетием перед тем, как уйти, чтобы тот закрыл за ними дверь. Чуя отходит от порога, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, и направляется на кухню. Нужно помыть посуду и разогреть какую-нибудь еду. Всё, чем он сегодня питался — торт, что принесли друзья. В холодильнике, однако, мышь повесилась. Родители уехали в командировки, а Чуя один дома уже неделю. Сам он готовил редко, хоть и любил это дело. Ему нравилось нарезать овощи, слушать, как журчит масло на сковороде, нравилось перебирать абсолютно все специи, что имелись у него дома, гуглить названия и смотреть рецепты. Готовка приносила ему невероятное удовольствие и ощущение спокойствия. Помнится, как он впервые приготовил родителям лапшу. Наверное, именно тогда он и полюбил это занятие, когда они с довольными улыбками и заполненными животами хвалили его, счастливые. Он тогда обжёгся пару раз, необдуманно резко хватая ручки горячей кастрюли, чуть ли не роняя её на стойку сразу же. У него ещё остались шрамы на ладонях, которых уже почти не видно — только если присмотреться внимательно. Кажется, именно после того случая Накахара стал гораздо аккуратнее в своих действиях. А ещё частенько стал носить перчатки. Носил он их и до сих пор, так, по привычке. Уже не так часто. Сейчас, вспоминая об этом и промывая рис под струёй воды, на душе становится так тепло. Крупинки риса приятно скользят меж пальцев, не оставляя места для беспокойства. Чуя даже улыбнулся, насыпая рис в кастрюлю с кипячённой водой. Он проверил точное время варки прежде, чем начать нарезать овощи на деревянной доске, мерный стук ножа по которой так успокаивал. За сегодня ему поступило множество звонков, от родителей, родственников — даже тех, которых он знал только ребёнком, а сейчас и не помнил, кто такой этот самый дядя Коске, — от друзей и одноклассников. В его адрес посыпалось множество поздравлений, замечаний, какой он красивый и самостоятельный, умный и вообще самый лучший рыжий мальчик на свете. Было, несомненно, приятно. Было хорошо. И Чуя старается не думать, что было бы лучше, поздравив бы его Дазай. Он бы пришёл вместе с Тачихарой и Акутагавой. Хотя не то, чтобы Мичизу был бы «за» — он его не любил и старался держаться дальше. Они бы вместе съели торт, а Дазай бы подарил ему какую-нибудь странную штуку, от которой бы Чуя был бы в полном восторге. Бесполезная вещь, вроде идиотского брелка на ключи в виде банана или помидора, но была бы очень ценная, с какой-нибудь легендой, типа Дазай достал её, когда был в банановых джунглях или что-то вроде того — он бы точно что-нибудь придумал. Они бы вместе играли в видеоигры в зале, и Чуя бы бесился уже не на Тачихару, а на Дазая. Он бы всегда выбирал только одного персонажа, приёмы которого знал наизусть, но всё равно бы проигрывал просто потому, что отвлекался на сосредоточенное лицо друга и на его неприлично длинные костлявые пальцы. Он бы дотронулся до них, игнорируя сильно и громко бьющееся сердце и изумлённые лица всех троих друзей. Он бы согрел его руки, потому что они всегда такие холодные. Он бы сгорел сам, от стыда и от избытка чувств. Он бы с радостью сгорел вместе с Дазаем. Но Чуя старается не думать об этом, вываливая из сковородки уже приготовленное блюдо в глубокую тарелку и перемешивая снова. Горячий рис касается губ, обжигая, и Чуя шипит, начиная дуть на вилку в попытках остудить еду. На столе стоит недопитый чай, и, что сказать, Накахара решает не наливать новый, а выпить этот, хоть и холодный. Он всегда так делал, будучи слишком ленивым, чтобы вставать и заваривать новый чай. Зачем, если есть уже готовый? Можно даже подогреть его в микроволновке, но для этого всё равно придётся вставать, поэтому Чуя довольствуется тем, что есть. Пролистывая оповещения на телефоне, он отвечает на многочисленные сообщения-поздравления, улыбаясь уголком губ. Девочка из параллельного класса сделала ему открытку с картинкой рыжего кота. Он, вообще-то, больше любил собак, но это было очень мило. Признаться, Чуя знал, что он нравится этой девочке, но это было невзаимно, поэтому он упорно делал вид, что не замечает. Не хочется отказывать и портить с ней хорошие отношения — не то, чтобы дружеские, но хорошие. Ему даже написали некоторые учителя, включая вечно орущего Куникиду. Он удивлён, потому что тот со стопроцентной вероятностью недолюбливал Накахару. Он только сейчас вспомнил, что нужно поменять возраст в социальной сети на «восемнадцать». Он обычно не сидел там и заходил от силы раз в месяц, но каждый год всё равно зачем-то менял. Палец сам соскальзывает на иконку друзей, отыскивая во множествах имён то самое. Дазай создал страничку в сети только из-за Чуи. Она была пустая, там было только имя. Даже никаких фотографий не добавил. Накахара тогда долго его уговаривал, ему хотелось, чтобы они всегда могли связаться друг с другом в интернете, на случай, если у кого-нибудь не будет возможности позвонить или написать так. Они ещё ни разу не переписывались там, но факт того, что Дазай не удалил его из списка друзей, грел душу, хоть Чуя и понимал, что тот просто ни разу туда не заходил. Он поджимает губы, рассматривая пустую страничку и снова думая о том, чтобы позвонить. Руки так и чешутся нажать на звонок. Да, он говорил Тачихаре, что уже не думает о нём, что уже отпустил. Всё-таки три месяца прошло. Дазай, наверное, уже давно вышел из больницы, Чуя не знает. Он хотел бы знать, хотел бы спросить, где тот сейчас и как поживает. Всё ли так же плохо и жив ли он вообще сейчас. От последнего неприятно холодит душу, пальцы замирают над именем на экране, а дыхание немного сбивается. Чуя мог бы простить себе то, что ушёл, но он никогда бы не смог смириться со смертью Дазая. Он бы не простил себе то, что жил, даже не зная об этом. Поэтому Чуя думает, что ничего слишком страшного не случится, если он всё же проверит. Ответит — значит жив, и можно не волноваться. А не ответит — может занят или просто не хочет больше разговаривать с ним. Чуя хочет верить в то, что отвечать всё же есть кому, а он не звонит в пустоту, слушая бесконечно долгие гудки. Никто не отвечает уже слишком долго, звонок сбрасывается, и Чуя в каком-то затуманенном состоянии пробует снова, до последнего стараясь дозвониться и убедится в том, что тот «в порядке». — Да? — холодный голос, тихий, усталый, искажённый километрами и системой передачи, доносится, наконец, до ушей Чуи, и, кажется, он готов расплакаться. Молчит, не зная, что теперь говорить, но всё же решается. — Привет, — с придыханием отвечает он, слушая фоновые звуки через телефон. Дазай, видимо, на улице. Странно, ведь сейчас уже ночь, и в голову до простого неизбежно закрадываются сомнения. — Я звоню, чтобы… Договорить ему не дали, в трубке раздался громкий вздох-всхлип, а Дазай как-то до ужаса хрипло перебил его. — Чуя, могу я попросить тебя о помощи? Он замирает с открытым ртом, совершенно забывая о том, что нужно что-то отвечать. — Ладно, забудь. — Нет! То есть, конечно можешь. Что-то случилось? — слова путаются, и Чуя ненавидит это. Так всегда, когда он говорит именно с Дазаем. Но он всё равно говорит. Говорил бы всегда. — Да, я… — он снова выдыхает, и это звучит так отчаянно, что Чуе приходится встать и начать ходить из стороны в сторону. — Могу я остаться у тебя? Прости, что так выходит, я просто… Всего на одну ночь. Сердце, кажется, остановилось, и он так тихо и неуверенно говорит в трубку «Да, конечно, приходи», что не уверен даже, что Дазай его расслышал, но тот снова вздохнул и добавил: «Спасибо». Он ждёт. Бегает по квартире, нервно заглядывая в каждую полку в поисках чего-то неизвестного. Того, что может отвлечь от отвратительно долгого ожидания. Прошло уже полчаса после их звонка, неловко закончившемся на мычании Чуи в ответ на «Спасибо». Он всё думает, думает и думает. Не может успокоиться, представляя то, как он откроет дверь, пустит Осаму внутрь и предложит ему поесть. А если не голоден — выпить чаю с тортом. Он даже сделает новый чай, горячий, чёрный, без сахара, как Дазай любит. Он готов прямо сейчас побежать ему навстречу, но не знает, где тот находится и откуда идёт. Долго смотрит в зеркало, зачем-то поправляя взлохмаченные волосы и съехавшую с плеч пижаму. Он думает даже носки поменять на что-то более серьёзное, но останавливается уже тогда, когда открывает комод. Глупость. Он ведёт себя как девчонка. Нужно собраться, успокоиться и нормально принять ночного гостя. Внезапный звонок в дверь не даёт ему это сделать, он бежит с комнаты до коридора, пытаясь унять дрожь и едва не споткнувшись о собственные кроссовки на пороге. Смотрит в глазок и… выдыхает, замирая. Дазай выглядит ужасно. У него на лице размазана кровь, одежда смята, бинты почти размотаны. Глаза не выражают ничего, абсолютное ничего, даже привычной ненависти в них нет, ни капли. Правый глаз залит кровью, ресницы дрожат, а волосы прилипли к лицу — на улице снова дождь. — Что с тобой… — он открывает дверь слишком резко, почти ударяя ею Дазая. Благо тот успел сделать шаг назад. — Прости, я немного грязный, — он выдавливает улыбку, но она выглядит такой измученной, такой неискренней, что слёзы сами наворачиваются. Он снимает свою мокрую куртку, неловко вешая её на крючок, морщится от боли в руке и старается не показывать этого, но Чуя замечает. — Могу я воспользоваться твоей ванной? — Да. Дазай снова натянуто улыбается и уходит, закрывая за собой дверь и включая воду. Чуя наблюдает за всеми его действиями, словно в замедленной съёмке, и только хлопок дверью приводит его в себя. Шок ещё не отошёл, но пришло осознание. Сейчас не время переживать, он не имеет на это права. Не тогда, когда он игнорировал его столько времени и не тогда, когда Дазай выглядит вот так. Сердце гулко бьётся в груди, уши немного закладывает, но он справляется. Нужно найти Дазаю чистую одежду, постелить ему футон в комнате, может помочь ему отмыть кровь? Нет, он не будет этого делать — вряд ли Дазай того позволит. Он направляется на кухню, слушая мерный звук воды в душе и отвлекаясь на чайник и аптечку. Он находит немного новых бинтов в дальнем-дальнем ящике на кухне. Размышляя, нужны ли они Дазаю, он решает всё же положить их на стопку с одеждой. Заваривает новый чай, не совсем уверенный, будут ли они его пить, но нужно ведь чем-то себя занять. Дел не остаётся, когда на столе стоят две кружки с чаем, а на диване лежит одежда и бинты. Он садится на белый диван, в прострации смотрит на стену напротив, невольно прислушиваясь к звукам из ванной комнаты. Дазай там уже полчаса, и Чуя почти уверен, что слышал тихий всхлипы и тяжёлые вздохи. — Можно войти? — он постучал в дверь, держа в руках всё, что нужно, и опустил взгляд, когда она открылась. — Я принёс тебе одежду. — Спасибо. — Тебе нужна помощь? Чуя всё ещё не смотрел в лицо Дазаю. Тот сказал что-то неопределённое, что-то между «Да», «Нет» и «Как хочешь», но Чуя воспринял это как положительный ответ. Он прошёл в комнату, взгляд зацепили капли крови на бинтах Дазая. Медленно, осторожно, словно это может убить, он поднимает взгляд, останавливаясь на каждом мелком порезе — видимо, от стекла — и, наконец, встречается с лицом Осаму. У него лицо такое… усталое, неживое. Бледный, как белый лист бумаги, скомканный и выброшенный, расцарапанный ножницами и погрызенный вдобавок собакой. Накахара дрожащими руками кладёт одежду на стиральную машинку, оставляя в руках только бинты, и принимается медленно их разматывать, поглядывая на Дазая, прикусывающего свою губу. — Тебе нужно поменять бинты и… твой глаз. Ты уже обработал раны? — он кивает. Чуя тянется к голове Осаму, тот не отстраняется, поэтому он касается его лица и аккуратно прикладывает повязку к правой стороне, наматывая вокруг и делая крепкий узелок на затылке. Поправляет его волосы. Он так долго не касался его волос, что совсем забыл, как это приятно. Несмотря на далеко не ухоженный вид, они были мягкими, волнистыми и нежными на ощупь. Берёт в руки его ладонь, заматывая теперь и её — на руках пара новых порезов, от вида которых в горле застревает ком, но Чуя не покажет этого. Дазай доверил ему свои раны, хотя Чуя и так их видел, в больнице. Но сейчас это было не вынужденно, Это был его выбор. И Чуе кажется, что это даже интимно. Вот так помогать. — Ты расскажешь, что произошло? — он касается его плеча, теперь завязывая узел там. — Ничего нового, — усмехнулся. — Пришёл домой, матери не понравилось, что мне придётся остаться на второй год в школе из-за того, что не сдал вовремя экзамены, а под её рукой, представляешь, так удачно оказалась бутылка, — он говорил это так спокойно, будто это что-то такое обыденное и в порядке вещей. — Прости, что пришёл. Я бы не… В общем, мне некуда больше идти. Я уйду на утро, мне всего лишь нужно переночевать где-нибудь. — Ничего страшного. Можешь остаться, — закончив с бинтами, он посмотрел тому в глаза, нежно касаясь щеки ладонью, с неуверенностью поглаживая. — Ты всегда можешь остаться. Дазай поджимает губы, отчего они превращаются в белую тонкую полоску, и опускает голову. Он выдыхает, почти снова всхлипывая, и тянется к приготовленной Чуей одежде. Рука неприятно жжётся — на плече глубокий порез, — но он надевает потрёпанную чёрную футболку с принтом какой-то группы и тёмно-красные шорты. Ему больше нечего сказать, поэтому он и молчит, устремляя взгляд куда-то в ноги. Дазай сидит напротив за столом, держа в руках чашку чая, грея об неё ладони, а Чуя не может смотреть ни на что, кроме него. Каштановые волосы примяты повязкой, один лишь левый глаз слегка подрагивает, когда Дазай моргает, на всей правой руке белые марлевые ленты, а на лице наверняка останется шрам. Он выглядит таким спокойным, но Чуя знает, что это не так. Внутри у него, без вариантов, хаос, бардак, словно разрушенный город после урагана Катрины. Он так и видит сломанные дома, свисающие провода и валяющиеся на земле сетевые столбы. Видит абсолютную пустыню на месте ранее живого места. Не осталось ничего. На лице у Дазая словно нет ни одной эмоции, в голове словно нет ни одной мысли, зато руки все покрыты шрамами, а пальцы дрожат, удерживая кружку. Чуе кажется, что он ещё никогда не видел его настолько опустошённым. Настолько усталым и незаинтересованным ни в чём — ни в жизни, ни в смерти. Казалось, у него нет сил даже притворятся. Чуя уверен, что, если спросить у Дазая, как его дела, он больше не ответит привычное «Я в порядке». И Чуя также уверен, что он бы сам так не ответил. — С днём рождения, — Осаму шепчет это так внезапно, что Чуя на секунду думает, ему показалось. Карие глаза смотрят в его, отчего сердце, кажется, пропускает удар, а на лице играет лёгкая улыбка. — Ты помнишь. — Никогда не забывал, — он говорит это так серьёзно, словно они вовсе не были порознь все эти три месяца. Этих трёх месяцев не было. Их не существовало. Это всё сон. — Спасибо, — только и отвечает Накахара. — Что ты хочешь? Вопрос звучал настолько абсурдно, что Чуя даже даже не знает, что он может значить. Он оставил его без ответа, наивно полагаясь, что Дазай не заметит. Они уже давно выпили свой чай, но так и сидели за столом, сверля друг друга взглядом, пока Чуя не встал и не забрал у друга — он надеялся, что всё ещё может его так называть, — кружку и не принялся снова мыть посуду. Они переместились в спальню, укладываясь, наконец, спать. Чуя — на свою кровать, а Дазай — на заботливо расстеленный Накахарой футон. Осаму что-то шутит про то, что не против был поспать и на диване, а Чуя так и не произносит мысль о том, что был бы не против, если бы они спали вместе.

* * *

Утром Чуя просыпается раньше, радуясь, что Дазай ещё не ушёл. Тот вырубился сразу же, как его голова коснулась подушки, и, наверное, проснётся ещё не скоро — Накахара не удивился бы, если он не смыкал глаз несколько дней, а то и недель. Он тихо, стараясь не разбудить парня, встаёт с кровати, обходя матрас на полу, и выходит из комнаты. Быстро умывается, чистит зубы, замечая на полке в ванной одежду Дазая и пару грязных бинтов. Он закидывает её в стиральную машинку вместе со своей, а дальше идёт на кухню делать завтрак. Из имеющихся продуктов выходит только яичница, но и это, вообще-то, хорошо. Вспоминает, любит ли Дазай кофе, понимая, что не знает, но всё равно делает. Он, на самом деле, мало знал о Дазае, когда тот, казалось, знал о нём абсолютно всё. Он всегда был внимателен, и Чуе это нравилось. Нравилось настолько, что сам никогда не замечал, какой Осаму скрытный. Дазай приходит на кухню только к обеду, бросая в его сторону тихое «Спасибо» и принимаясь есть. Кофе не пьёт, наливает себе воду из крана, размешивая её зачем-то пальцем. Чуя наблюдает, пытаясь увидеть хотя бы одну эмоцию на лице. Ему жутко хочется расспросить, поговорить, узнать. Где он был всё это время? Что делал? Когда, в конце концов, его выписали из больницы? И почему не может сдать экзамены? Вопросы, казалось, написаны у Накахары на лице, потому что Дазай усмехается, кидая на него короткий взгляд. — Смеёшься? — с упрёком говорит Чуя, садясь напротив за стол. — Ты забавный. — Я скучал. Чуя сказал это так быстро, что сам удивился резкому признанию. Дазай опустил взгляд, и ему отчего-то кажется, что тот не верит. Он кивает сам себе в подтверждение сказанного пару секунд назад, бормоча себе под нос «Да, скучал», и тянется к руке Дазая. — Ты мне не веришь? — глаза уже едва влажные, а рыжие волосы так небрежно обрамляют лицо, — Дазай. — Чуя, — он говорит это твёрдо, так и не подняв на него взгляда. — Я верю тебе, но это неправильно. Ты не должен. — И почему это? — Я не… — он всё же смотрит на него, и вдруг его голос становится таким искренним, таким испуганным, будто его заставили это сказать. — Тебе лучше без меня. — Что? — Накахара неверяще уставился на Осаму, который снова опустил взгляд. Он вдруг встал так резко, что стул, на котором он сидел, отшатнулся и упал, подошёл вплотную к Дазаю, хватая за волосы и поднимая таким образом его голову вверх. — Ты, что, совсем тупой? — парень хотел было что-то сказать, но Чуя тут же перебил: — Я, может, лучше знаю, с кем мне хорошо, а с кем плохо? С каких это пор ты в добродетели записался? — Мне больно. — Мне тоже больно, Дазай! — тот поморщился, когда Чуя потянул за волосы сильнее вместо того, чтобы отпустить. — Как ты не понимаешь этого? Я, чёрт возьми, хочу быть с тобой, и плевать я хотел на то, лучше мне или хуже от этого! Я не знаю, о чём ты там думаешь в своей больной башке, но точно знаю одно — нам обоим было плохо эти три грёбанных месяца. Наверное, не стоило упоминать болезнь, но Чуя не смог справиться с эмоциями. Он лишь надеялся, что это не заденет Осаму слишком сильно, и что тот достаточно умён, чтобы не принять это близко к сердцу. Дазай попытался убрать руку Чуи своей, но он схватился за его голову, как за спасательный круг посреди Тихого океана. В голубых глазах штормит море, срывается ветер, унося за собой неприлично много всего. Сознание Дазая в том числе. Он смотрит на него, скалясь, как зверь, и выдыхает сквозь зубы. Хочет сказать что-то, наверняка мерзкое и раздражающее, но не решается, так и глядя Чуе в лицо. В такие моменты ему хочется врезать, да посильнее, но Накахара не изверг, чтобы калечить уже покалеченного. Ему хватает бинтов на одной половине лица, должен же он смотреть хотя бы одним глазом. — Мне пора. — Я хочу, чтобы ты остался.