Битое стекло

Чуя отпускает хватку на волосах Дазая, теперь просто касаясь его щеки, слегка поглаживая большим пальцем скулу. На глазах неконтролируемо наворачиваются слёзы, и он мысленно ругает себя за них. Это казалось ему чем-то постыдным — вот так плакать перед Осаму, которому, вообще-то, в сто раз хуже. Он всего лишь соскучился по своему другу, которого давно не видел, а уже расчувствовался до слёз и едва истерики. Сталкивается своим лбом с его, теперь смотря в упор на холодные кофейные глаза. Если Дазай уйдёт сейчас, у них не останется никакого шанса. Это будет конец всему. И Чуя не может этого допустить. Он коротко целует его в нос, в щёку, в единственный не закрытый повязкой глаз. Дрожащими руками убирает ему взлохмаченные после сна пряди с лица, поправляет повязку на затылке, что немного съехала из-за подушки. Все его движения такие нежные, аккуратные, медленные, будто двинься он сейчас хоть немного резче, Дазай рассыпется в его руках, как песочный замок или карточный домик. Чуя боится дышать, будучи неуверенным, способен ли он вообще на такое простое, казалось, действие. Он боится закрыть глаза, боится не увидеть реакцию Дазая, боится, что тот оттолкнёт его. Но он не отталкивает. Сидит неподвижно, наблюдая стеклянными глазами за Накахарой, словно кукла. Из-за белоснежных бинтов его лицо кажется ещё более бледным, чем оно есть на самом деле. Зрачок почти полностью слился с тёмной радужкой глаза, отражая всё окружение, словно зеркало — Чуя отчётливо видит там себя и даже картину пейзажа на стене позади него. На месте прикосновений и поцелуев приятно разливалось тепло, и Дазай тяжело выдыхает, больше не в силах сопротивляться. Он поднимает правую руку, морщась от резкой боли в плече, и притягивает Чую ближе за шею. Впивается в его губы своими, почти кусая и шипя, стараясь не заплакать сейчас от нахлынувших чувств. Поцелуй выходит неуверенным, торопливым и таким волнующим. От неопытности Дазай бьётся зубами об зубы Накахары, неприятно мыча от столкновения. Руку держать уже тяжело, и он отпускает её на запястье парня — разрывать прикосновения сейчас хотелось меньше всего. Дазай судорожно выдыхает, когда Чуя, наконец-то отмерев от первого шока, ответил на поцелуй, забирая себе инициативу, целуя уже нежнее, ласковее, увереннее. Совсем не так, как тогда — на балконе. Чуя огладил его лицо, шею, горячими ладонями касаясь затылка, совсем немного оттягивая указательным пальцем повязку и заставляя его зажмуриться от удовольствия. Дазай тонет. Тонет в прикосновениях тёплых рук, в скользящем по его губам языку и в горячем дыхании, щекочущем его нос. Он отстраняется, со сбитым дыханием смущённо пряча взгляд вниз и натыкаясь им на их сомкнутые руки, краснея ещё сильнее. Чуя выдыхает, сжимая его ладонь и поглаживая другой рукой его скулу, поправляет выбившуюся каштановую прядь за ухо, что, вообще-то, бесполезно, потому что волосы Дазая немедленно падают обратно на лицо, и снова касается его лба своим. — Останься, — шепчет он ему прямо в губы. Не «Я останусь», не «Я тебя не брошу», нет. Именно «Останься». Потому что Чуя просит. Потому что иначе он не знает, как. Он перепробовал всё, но это «всё» оказалось ничем. Письмом, что, даже не прочитав, разрезали тупыми ржавыми ножницами и смыли в унитаз. Как будто он радостный пришёл с детского сада домой, счастливо показывая родителям новую поделку, а они в ответ говорят: «Некрасиво». Такое себе ощущение, не из приятных. Но Чуя не жалуется, потому что парень, которого он встретил по нелепой случайности не так уж и давно, каким-то образом оказался важнее его собственных переживаний. — Чуя… — Пожалуйста, Осаму… — он вновь мягко целует его губы, бережно перебирая пальцами спутанные кудри. Дазай кусает губы, судорожно перебирая мысли в своей голове. Ему вдруг стало так страшно. Будто он сейчас должен решить самый главный вопрос своей жизни: либо всё, либо ничего. Первый вариант подразумевал утонуть в омуте глаз Накахары Чуи, так аккуратно и с восхищением смотрящими на него прямо сейчас, а второй — утонуть в собственной грязи, такой гнусной и отвратительной, но привычной. Это было что-то новое, что-то пугающее. Одновременно хотелось и убежать, никогда больше не видеться с ним и не вспоминать, и остаться, наслаждаясь хоть чем-то тёплым и ярким в своей жизни. Накахара заменял ему наркотик. Пьянящий разум, вытесняющий всё плохое, одаривающий любовью и лаской. Только вместо любимой пустоты он вызывал в нём всплеск из чувств и желаний. От этого хотелось спрятаться, хотелось уменьшиться до невероятных размеров и никогда больше не встречаться с подобным. Дазай не любил испытывать столько эмоций, не любил открываться, но с Чуей было так хорошо и спокойно. Ломая собственные пальцы, он пытается вспомнить, что говорил ему Ода. Из-за антидепрессантов, которые он принимал по сей день, у него немного притупилась память, чему он был жутко недоволен, ведь в голове теперь разрастался ещё больший хаос, чем раньше. События путались между собой, забывались, смешивались. Он часто терялся в воспоминаниях, путая сны с реальностью. И даже сейчас Дазай не мог с уверенностью сказать, правда ли сейчас Чуя стоит перед ним, нежно целует, умоляя не уходить, или же это Дазай просто ещё не проснулся. А засыпал ли? Как так случилось, что Накахара позвонил ему именно в тот момент, когда Дазай уже отчаялся, стоя на крыше какой-то высотки и смотря вниз на нескончаемый поток машин, что с такой высоты казались настолько маленькими и ничтожными, насколько он ощущал себя сам? Ощущение собственной ненужности накрывало его с головой, абсолютный вакуум в голове не давал нормально мыслить. Он стоял на краю здания, сжимая в кармане фантик от шоколадной конфеты, цепляясь за неё, как за свой последний шанс — так оно, оказывается, и было. Рану на глазу больно обдувал до жути сильный ветер. Казалось, расслабься он сейчас, его просто сдует вниз, и он сольётся с ослепляющими красными огнями автомобильных фар. Под ногами скапливалась грязная коричневая лужа из воды, пыли и крови — такая же, каким он чувствовал себя в тот момент, — в который раз окрашивая его ничем не повинные синие кеды в какой-то непонятный цвет. Он не мог определить — либо наверху было слишком темно, либо ему было глубоко всё равно на цвет собственной одежды. Ему, вообще-то, было глубоко наплевать и на всё остальное. Наверное. В голове эхом проносился звук стеклянных осколков, падающих на пол в сопровождении надрывного крика матери. Эта женщина всегда казалась утончённой и воспитанной. Только казалась. На самом деле, стоило ей закрыть за собой тяжёлую дверь в квартиру, как она превращалась в злую, обиженную на весь мир жену мужа-пьяницы. Пятилетний Дазай не понимал, почему ему так не повезло с родителями. Он видел, как его ровесники весело играли со своими семьями, мило обменивались маленькими подарками и обнимались. А на него же не обращали никакого внимания, оставляя одного на детской площадке со сломанной ногой и слишком неудобным костылём, из-за которого другие дети избегали его, как прокажённого. Он сидел один в песочнице, большими мокрыми глазами наблюдая за остальными ребятами, весело играющими вместе. Мальчики и девочки объединялись в небольшие группки, качали друг друга на качелях, делились игрушечными тракторами и то и дело подглядывали с необоснованной ненавистью на одинокого мальчика с гипсом. Некоторые кидались в него ветками, особенно жестокие — камнями. Отец, выходивший из дома только когда мать выгоняла его, садился рядом на скамейку и выкидывал скуренные бычки в его красное ведёрко, а Осаму так и сидел в песке, пытаясь не разрыдаться, ведь за слёзы ему влетит этим самым ведром по лицу. Пятилетний дазай не понимал, почему жизнь так не возлюбила его с самого начала. Он и сейчас ничего не понимает. Его будто отделили от социума, поставили невидимый щит, огромный ментальный забор, с шипами и колючей проволокой со всех сторон. И он один стоит у самого края, уже сам покрывшийся колючками, всё меньше и меньше пытаясь найти лазейку. Внезапный звонок прервал его разрушающие мозг мысли. Он дрожащими руками потянулся телефону, в правый карман его чёрной потрёпанной куртки, не обращая внимания, как падают разные бумажки, чеки и всякая мелочь, которую он мог запихнуть туда, когда лень было идти до мусорки. Мокрыми от дождя пальцами проводит по экрану, даже не смотря, от кого звонок. — Да? — Привет. Время остановилось, машины внизу замедлились, огни фар потухли, а дыхание и вовсе сбилось. Он сделал шаг назад, желание упасть вниз вдруг ушло на второй план, уступая место желанию увидеть Чую. Он хочет увидеть его, хочет поговорить с ним. Он хочет, чтобы Чуя снова лёг на его колени, рассказывая о чём-то жутко неинтересном, чтобы он поделился с ним до ужаса сладкой конфетой, от которой челюсть сводит, но вкусно. Хочет, чтобы Чуя взял его за руку и сказал: «Я с тобой». Хочет стоять у него на балконе, а потом почувствовать бешеное сердцебиение их обоих от соприкосновения сухих покусанных губ. Он уже давно разочаровался в судьбе, но это, казалось, она и есть. — Я звоню, чтобы… — Чуя, могу я попросить тебя о помощи? Он не знает, почему Накахара так въелся ему в голову, но знает одно — глаза у него невероятно красивые. Такие синие, даже не голубые. Слегка влажные от слёз, из-за чего казались по-детски большими и милыми. Они, кажется, выражали столько искренности и нежности, сколько вообще мог вместить в себе человек. Дазай поражался, как Чуя, такой порой взрывной и агрессивный, мог смотреть вот так. На него. Немыслимо. Накахара снова коротко целует, выводя его из ступора, и по телу пробегает целый табун мурашек. Дазай падает головой ему на грудь, подставляясь под ласковые прикосновения чужих рук. Он глубоко и тяжело выдыхает, пытаясь собраться с мыслями и выдать, наконец, свой ответ. — Я очень устал. Осаму готов прямо сейчас начать вырывать себе волосы и царапать глаза, потому что не смог сказать даже такие простые фразы, как «Да, Чуя, я останусь с тобой» и «Я тоже очень скучал». Слова застыли в горле, и он, испугавшись, затолкал их обратно внутрь, туда, откуда они больше никогда не выберутся, пока не перекроют ему кислород. Чуя, кажется, и так всё понимает. Он лишь кивает, отстраняясь и отходя немного назад. Ведёт его за руку обратно в комнату, укладывает на свою кровать, а не на всё ещё расстеленный на полу футон, и ложится рядом, укрывая обоих мягким холодным одеялом. Он аккуратно поглаживает его руку, сердце уже перестало пытаться разбить грудную клетку, а дыхание вновь приходит в норму, позволяя, наконец, успокоиться, и Накахара только спустя некоторое время замечает, как мелко дрожит Дазай. Будто парень пытается скрыть это, но такое сложно контролировать, даже если ты мастер скрывать свои эмоции и переживания, даже если ты Дазай Осаму. Он решает обнять его одной рукой, зарываясь носом в его взлохмаченные каштановые волосы, так смешно торчащие в разные стороны из-за подушки. Они впервые лежат так близко, буквально чувствуют их сердцебиения, соединяя воедино их ритм дыхания, почти что сливаясь в одно целое, и это кажется настолько правильным, насколько вообще возможно. Сразу же забываются все проблемы и переживания. Они кажутся такими нереальными, словно кроме Чуи и Дазая в мире ничего больше не существует. Это выдумка. Клевета. Мираж. — Мне всё равно придётся вернуться домой, — хрипло шепчет Дазай куда-то ему в грудь. — Там мои таблетки и… вообще всё. — Таблетки? — Я чист, — Дазай сразу же обрубает образовывающиеся мысли про наркотики, прекрасно понимая, как звучит. Все прекрасно знают, что бывших наркоманов не бывает, но он, вообще-то, не врёт; от него требуют тест на наркотики почти что каждую неделю, и он и сам старается забыть о препаратах, всё же убеждённый своим психотерапевтом, что жить лучше без них. Конечно, иногда у него в голове проскальзывают всякие мысли, в телефоне то и дело хочется набрать сообщение по номеру с местом и временем, обозначающую сделку, но он правда старается забыть об этом. — Я про антидепрессанты. — Я схожу с тобой, — тихо говорит Чуя, прижимая парня к себе ближе. — Незачем. — Я хочу пойти с тобой, — повторяет он твёрже. — И, клянусь, если твоя мать хотя бы пальцем тебя снова тронет, я сломаю ей их все. — Тогда тебе нужно потренироваться на моём отце, — смеётся Дазай, зная, что шутка вообще не смешная. Чуя на секунду перестал перебирать его волосы, вспоминая, знает ли вообще он что-нибудь об отце Осаму. Тот никогда не говорил о своих родителях, а из последних событий Чуя пришёл к выводу, что у Дазая только один родитель. Но, выходит, он ошибался. Отпускать Дазая к этим людям совершенно не хотелось. И если бы он только мог, он бы попросил его жить вместе с ним. Но родителей было бы сложно уговорить, не объясняя толком причины. Что он им скажет? «Мам, пап, может Дазай пожить у нас, а то его родители избили его из-за того, что он не сдал экзамены, потому что пролежал в психушке почти полгода из-за депрессии и наркотического передоза?». А они такие: «Да, сынок, конечно! Твой друг ведь такой хороший! А он может достать нам пару грамм кокса?». Да-а, это точно не вариант… Да и Дазай, сто процентов, не согласился бы. Чуя вообще должен благодарить Господа только за то, что Осаму не сорвался с места и не ушёл прямо сейчас. А то, что он его поцеловал, вообще можно считать за достижение. Чуя тогда, кажется, взлетел от радости. По какой-то непонятной причине он был уверен в том, что не может понравится ему в таком плане, что он, Дазай, видит в нём только друга. Но, как оказалось, это не так, иначе стал бы он позволять сейчас обнимать его и целовать макушку? Волосы Дазая пахнут улицей и совсем немного саке — нет, он не пил, это, наверное, от бутылки, которую в него швырнули. Он такой худой, что Чуя может через одеяло пересчитать все позвонки на его спине. Хотя по виду и не скажешь, что он такой дрыщ. В его обычной одежде он выглядит очень подтянутым и, в принципе, в хорошей форме. Наверное, это из-за того, что он высокий. Высокий, как чёрт, потому что даже с согнутыми ногами он упирается в изножье кровати. Ему, наверняка, не совсем удобно так лежать, но даже так Дазай вырубился в считанные секунды. Лежит себе, сопит, как ребёнок. Так и хочется его расцеловать.

* * *

— Ты уверен, что всё нормально? — Чуя шёл рядом с Осаму, держа его за руку, пока они поднимались на шестой этаж многоквартирника. — Это риторический вопрос? — он усмехнулся. — Если «как всегда» можно назвать «нормальным», то да, всё нормально, — Чуя на это только сильнее сжал его руку, ощущая в груди разрастающееся чувство тревоги. По отношению к этой семье «как всегда» никогда не было чем-то хорошим или хотя бы нейтральным. Чуя то и сам толком не знает, что обычно происходит за дверьми сто шестьдесят второй квартиры, но это опредённо не вписывается в понятие нормальности. — Ты всегда можешь прийти ко мне. — Ты сказал это уже семь раз. — А ты семь раз мне так и не ответил. — Чуя, — он остановился на середине лестницы, разворачивая парня к себе лицом. Дазай, видимо, постарался сделать самую серьёзную интонацию из всех возможных, потому что Чуя готов ему поверить, даже если он сейчас скажет, что НЛО управляют кошки-мутанты, которые расхаживают здесь, на Земле, как шпионы уже тысячи лет, а он, будучи запертым в теле какого-то подростка, является одним из них, кошек-мутантов. На самом деле, сравнение Дазая с кошкой довольно логичное, думает Чуя. — Я буду приходить к тебе каждый день, если ты того пожелаешь. Я всё равно никогда не остаюсь дома дольше, чем на ночь. — Я хочу, чтобы ты приходил каждый день, — он стыдливо наклонил голову, так, чтобы глаз не было видно за чёлкой. Такая просьба звучала не то, чтобы странно, а просто как-то непривычно. Создавалось ощущение, что Чуя — какая-то истеричная девчонка. — Хорошо. Дазай, прежде чем возобновить шаг и потянуть Чую за собой, чмокнул его в лоб, заставляя залиться краской немедленно. Такие действия от Осаму были всегда неожиданными и заставали врасплох. Но было, несомненно, приятно, чего спорить? Тепло от поцелуя прошло мгновенно, когда Чуя снова увидел перед собой уже знакомую женщину с чёрными волосами и усталыми глазами. Она удивлённо осмотрела Накахару, затем придирчиво хмыкнула на их всё ещё скреплённые руки и впустила их обоих в квартиру. Ничего не сказав, она отвернулась и ушла на кухню. Чуя рукой почувствовал, как тряхнуло Дазая, когда женщина оказалась в другой комнате, но тот сразу же попытался это скрыть, принимаясь спешно разуваться. Чуя последовал его примеру, сложив свои кроссовки рядом с кедами Осаму на подставке для обуви. Всё не отводил взгляд с парня, который выглядел, вроде как, обычно, но в глазах плескался некий страх или отторжение. Причина таких эмоций была ясна, как самый солнечный день. Злость в венах Чуи закипала всё больше, а желание наорать на эту женщину, смеющую называться матерью, возрастало в геометрической прогрессии. Он так и встал у двери, и отмер только когда услышал тихий скрип — Дазай сел на свою небольшую одноместную кровать, подогнув одну ногу под себя. Комната была какая-то пустая, будто в ней никто и не жил вовсе, и только один уголок справа от зашторенного бежевыми зановесками окна придавал помещению хотя бы какой-то жизни. Там, прямо на полу, ибо мебели здесь было по минимуму, разместились пара книг и тетрадей, видимо, школьных, красная настольная лампа и небольшая самодельная солнечная система, изготовленная, как мог судить Чуя, из обычного пенопласта и лески. Почему лампа стояла на полу, а не на столе, Накахара не понял, потому что стол был совсем рядом, у окна, около кровати. На поверхности кроме царапин и кофейного следа от чашки ничего не было, а в открытом ящике Чуя смог разглядеть несколько коробок таблеток, какие-то бумажки и маленький зип-пакетик, содержимое которого он знать вовсе не хотел. — Не такие хоромы, как у тебя, конечно, — шутит Дазай, замечая то, как разглядывает его комнату Чуя. Закрывает тот самый ящик стола и откидывается на кровать, не сводя глаз с парня, что всё ещё мнётся у двери и не знает, куда себя деть. Из прошлого своего визита в эту квартиру он лишь понял, что эта спокойность в доме обманчива, а за ней, как правило, следует кровавая бойня. Глупо, конечно, думать, что такое происходит каждый день, иначе от Дазая бы давно уже ничего не осталось, и он лежал бы, может быть, на этой самой кровати бездыханный и холодный. От такой мысли становится жутко, а по спине проходит холодок, что не укрывается от хозяина комнаты. — Ты так и будешь там стоять? — Просто никак не могу представить тебя, вырезающим и разукрашивающим пенопластовые шарики, чтобы смастерить такое чудо, — он метнул взгляд на солнечную систему в углу, улыбаясь. Дазай тут же вскочил, едва подбегая к яркой поделке, что казалась довольно прочной, несмотря на тонкие крепления в виде лески. Он поднял её на руки, поставил на стол, и начал что-то выискивать сзади. Вдруг оранжевый шар посередине в виде Солнца, обклеенный то ли ватой, то ли чем, засветился, отдавая такой же оранжевый оттенок шарам поменьше вокруг, планетам. Свет затронул и находящегося совсем близко Дазая, придавая его волосам и глазам такой тёплый мягкий оттенок, что в совокупности с его милейшей детской восторженности от собственного изделия могло подарить Чуе сердечный приступ. Не так романтично, конечно, но Накахара по другому не умеет. — Я сделал её, когда мне было четырнадцать. У меня тогда была гиперфиксация на космосе, я долго мучился, но всё же закончил. А лампочку добавил ещё через два года, когда мы в школе изучали электричество. С ней было столько проблем, что я почти забил, но, как видишь, у меня получилось, — он рассказывал это с такой гордостью, видно, что ему нравится. Чуя даже немного удивился такому внезапному откровению. Дазай раньше никогда не говорил о себе, а тут. — Ты сам подключил к ней лампочку?! — нет, он, конечно, знал о пристрастии юноши к физике, но чтобы настолько? — Да. Чуя лишь таращился на него с выпученными глазами, поражённый такой внезапной историей. Обычно апатичный и вечно ленивый Дазай вдруг построил целую солнечную систему из подручных материалов, на секунду, светящуюся! Он так и представил мелкого четырнадцатилетнего пацана, сидящего в этой комнате на полу, потому что наверняка за стол ему было лень садиться, и склеивающего всё это добро с высунутым наружу языком, как он всегда делал, когда сосредотачивался. У него, наверное, губы тогда сильно щипало от изобилия влаги на них, и, подумав об этом, Чуя почти что чувствует, как губы щиплют у него. И как вообще можно не любить такое милое создание? Дазай в это время сел обратно на кровать, с изумлением наблюдая за ним, смущённо отводя взгляд на свои руки каждые три секунды. От столь пристального внимания Накахары ему стало неловко, и теперь он сам не знал, что ему делать и куда смотреть. — Почему ты здесь? — вопрос вырвался сам по себе, бесконтрольно. Осаму и сам не ожидал, что может что-то сказать, внезапно занервничав. — Потому-что ты мне нравишься, — признаётся Чуя, также того не планируя. Небольшой диалог, собранный из двух вкинутых неожиданно фраз, построился сам. Оба парня изумлённо смотрят друг на друга, шокированные только что сказанными словами. Накахара медленно, словно в замедленной съёмке, подходит ближе, уже касаясь своими коленями чужих; сердце вдруг забилось в бешенном ритме, готовое разбить грудную клетку в который раз, а ладони, кажется, вспотели, и всё это от одного осознания, что вот она, точка невозврата. Дазай вжался в свою кровать, упираясь спиной в холодную стену. Бежать некуда. Разного вида эмоции снова накрывают его почти на грани панической атаки, он метнул взгляд на закрытую дверь в комнату, боясь, что та сейчас откроется, а за ней будет возвышаться фигура матери. Но этого не случится. Пока Чуя с ним, та ничего не сделает, притворяясь хорошим и примерным родителем. Пока Чуя с ним, он в безопасности. Накахара склоняется над ним, поднимая его голову одной рукой, а другой удерживая свой вес на кровати, и Дазай кожей чувствует его учащённое дыхание. Он так близко. Чуя целует его с закрытыми глазами, но всё равно видит безумно яркие вспышки света, будто фейерверки взорвались прямо перед носом. В этот раз поцелуй получился грубее, смелее и горячее. Они задыхаются, сплетая языки в страстном танце и безуспешно пытаясь выровнять биение сердца. Чуя садится рядом на кровать, их ноги соприкасаются, а губы ну никак нельзя разнять. Он опускает руку с головы Дазая на шею, оглаживая выступающий кадык и задевая сонную артерию, вырывая из парня очень тихий, почти неслышный стон. Губы переходят на скулы и щёки парня, шею и ключицы, замечая на пути небольшие царапины. Повязка на голове Дазая уже почти развязалась, но, боже, как же ему всё равно. Он хватается за плечи Накахары, как за спасательный круг. Сидеть так стало совсем неудобно, и он, не отдавая себе никакого отчёта в действиях, перекидывает левую ногу через бёдра Чуи, устраиваясь на его коленях и прижимаясь к его груди как можно ближе. Тот сразу же подхватил его, положив ладони на его талию, огибая бёдра и совсем легко касаясь пальцами задних карманов на брюках Осаму. Жарко и душно. Воздуха катастрофически не хватает, а из груди то и дело вырываются тихие стоны. В любой другой ситуации он бы загнал себя в угол, захотел бы убежать, да подальше, на другой конец света, на другую планету, но сейчас ничего из этого ему не хочется. Хочется лишь прижаться ближе к Чуе, чувствовать его дыхание на своей коже и подстраивать ритм сердца под его. Чуя возвращается к его губам, опаляя огнём его лёгкие, кусая и облизывая, будто готов прямо сейчас съесть его живьём. Частые вдохи и выдохи — услада для его ушей, а то, с какой силой Дазай прижимается к его груди, обнимая за плечи и напрягая ноги, может свести его с ума. Он готов сидеть так вечно, целовать его и обнимать, заставляя забывать обо всём на свете, вырывая его из объятий дурных мыслей, расслабляя и даря тому спокойствие. Он готов сидеть так вечно, но это «вечно» продолжается недолго. За стеной комнаты слышны громкий стук каблуков и шуршание одежды, затем с хлопком закрывается входная дверь, отвлекая обоих парней от столь увлекательного занятия. Дазай сразу же спрыгивает с колен Накахары, отворачиваясь в попытках скрыть свою красноту, оставляя парня растерянно сидеть на кровати с расставленными в стороны руками. Неловко до жути. Сердце всё не успокаивается, а на губах ещё чувствуется сладкий вкус. Лёгкая — на самом деле, очень широкая — улыбка заиграла на его лице, когда за спиной послышался тихий смех Чуи. — Да, определённо нравишься, — улыбается.