Битое стекло

Громкий до тошноты треск будильника бьёт прямо по ушам, заставляя вынырнуть, наконец, из глубокого и тревожного сна. На часах восемь утра и Дазай с усилием разлепляет глаза, сразу же ослепленный ярким светом из почему-то незакрытого шторами окна — он их обычно никогда не открывал, потому что предпочитал сидеть в темноте при свете настольной лампы, зажмуривается, пытаясь сфокусировать всё ещё затуманенный взгляд и найти источник омерзительного звука. Он хватает вялыми руками со стола стакан с водой, едва не опрокинув его на себя, и смотрит на уже неприлично накопившуюся кучу уведомлений на телефоне. Множество сообщений и пропущенных звонков, в основном от своего врача из клиники, который каждый день спрашивал о его самочувствии и напоминал принимать таблетки, прекрасно зная, что Дазай может этим пренебречь, но не получал в ответ ни единого слова, и Чуи, рассказывающего ему о каждом своём действии и посылающего ему смешные картинки с идиотскими надписями. Эту неделю он провалялся в кровати с температурой, чувствуя себя просто отвратительно, но, в принципе, чего он ожидал, когда простоял ночью несколько часов на улице под дождём, а потом, видимо, перегрелся в объятиях Накахары, сильно контрастирующего с привычным холодом? Голова, на самом деле, до сих пор трещит, но жара уже нет, и то славно. Чувствуется слабость, но это так — фоново, поэтому он не обращает на неё внимания, шаркая по полу на пути в ванную комнату, где умывается и как-то слишком долго смотрит в своё отражение в зеркале, почти гипнотизируя самого же себя. Задумывается непонятно о чём, потому что в голове нет особо мыслей. Лишь вспоминает краем сознания, что должен снова идти в клинику и сдавать тест на наркотики. Его лечение ещё не закончилось, хотя он уже давно выписался из этой проклятой больницы. Как же достало! Мельком проскакивали мысли забить и не ходить к психотерапевту, не сдавать эти порядком поднадоевшие тесты. Что ему будет? Не придут же они к нему домой и не потащат обратно в больницу. Но здравый смысл всё же остаётся при нём, и он наспех натягивает на себя свои чёрные брюки и свободную молочного цвета рубашку, предварительно замотав бинты на запястьях и заклеив на лице пластырь под правой бровью, где у него всё ещё заживал глубокий порез от осколка стекла, задевающий внешний уголок глаза и идущий почти до самого виска. Выглядит, конечно, жалко, лишь бы не встретить никого. Только на выходе, когда он уже завязал шнурки на своих кедах, он вспоминает о непринятых таблетках, и снова думает забить и притвориться, что не вспоминал вовсе, но всё же вздыхает, стягивая с себя один кед и прыгая на одной ноге до комнаты, выискивая в полке блистеры антидепрессантов и капсул для поддержания печени, чтобы не загнулась от количества потребляемой химии. Он глотает их так, без воды, потому что до кухни идти лень, а ещё там наверняка на диване спит мама, с которой он предпочёл бы не пересекаться лишний раз, хотя в последнюю неделю она то и дело заботливо приходила к нему в комнату, напоминая поесть и принять жаропонижающее, даже укрывала его несколько раз пледом, чтобы не замёрз, в общем, прилежный родитель. Наверное, это она открыла ему шторы. Такая внимательность от обычно угрюмой и грубой матери пугает, но Осаму упорно игнорирует эдакую тревожность, не желая узнавать причину столь резкого изменения в поведении. Становится жутко, но он снова скачет на одной ноге до порога, натягивая обратно кед, и выходит из квартиры, не заботясь о том, чтобы закрыть дверь на ключ. На улице как-то жарко стало за эту неделю, что он не выходил из дома. Оно и понятно — уже май. Дазай, несмотря на охренеть какое большое количество антидепрессивных препаратов в его организме, каждый раз ненавидел свою жизнь ещё сильнее, потому что с самого утра, не поев, трястись в душном автобусе целых полчаса до клиники, где для сдачи анализов придётся напиться воды до тошноты, а потом с замиранием сердца наблюдать, окрасится ли эта одна полоска в розовый цвет, хотя и был уверен, что нет, казалось ему самым большим разочарованием. Не самое приятное начало дня. Он до сих пор не понимал, почему от него всё не отстают, ведь он уже почти полгода абсолютно чист, без единого грамма наркотика в организме. Не провалил ни одного теста! Ему даже хотели пристроить ментора, который мог бы его наставлять, говорить каждый раз о счастье жизни без наркотиков и помогал бы ему, когда мысли возвращались к запрещенным веществам. Дазай отказался, потому что, как ему кажется, одного психотерапевта, вечно трещащего о важности здоровья, достаточно, и ещё второго такого человека он просто не выдержит и лишь быстрее сорвётся. Было бы, на самом деле, забавно, если бы так и случилось. — Ты неплохо справляешься, — его снова клонило в сон, но внезапно знакомый голос заставил смахнуть все отголоски усталости и поднять голову. Перед ним стоял Ямамото, держа в руках несколько бумажек — результаты теста, всё в тех же голубой рубашке и белом халате. Дазай, признаться честно, не хотел его больше видеть, да и был удивлён, ведь тот, насколько был осведомлён Осаму, работал только в другой части больницы, где он лежал. Здесь его видеть было очень странно, и он не знает, откуда взялось это странное смятение при виде санитара. — Что, так сильно меня не любишь? — Не самые лучшие воспоминания, — он попытался улыбнуться, да только не получилось ничего. Морита и правда был связан не с самыми приятными временами, более того — он был прямым напоминанием. В голове только и всплывали картины с того дня, когда он промывал ему желудок, гневно выставляя палец в его сторону. Он вообще смутно помнит те моменты из-за отравленного всякими веществами разума и уходящих сил, но лицо медбрата, пытающегося привести вялого Дазая в чувства с помощью слов и прикосновений, почему-то чётко вырисовывалось у него прямо перед лицом, вызывая некий стыд, а может даже и страх. — Уж прости, в этом отделении завал, меня попросили взять парочку смен, — он улыбается, перебирая в руках бумаги. — Но я всё равно рад тебя видеть, Дазай. Живым. Такое ощущение, что ему дали под дых, иначе почему дышать вдруг стало так затруднительно? Он смотрит на мужчину, вытягивая руку, когда тот собирается отдать его результаты. Всё чисто — ничего лишнего в организме не найдено. По-другому и не могло быть. Осаму, хоть и держал у себя в столе остатки своих таблеток, не прикасался к ним и вообще старался туда не заглядывать. Наверное, держать их там являлось не самой лучшей его идеей, но почему-то избавиться от них он не мог. Будто бы тогда предаст себя, а в нужный момент не найдёт себе спасения. Так размышляют только зависимые, но Дазай этого и не отрицает, чего уж. Признаться, Осаму удивлён, что всё ещё не сорвался, оставаясь трезвым уже почти полгода, он то думал, что стоит ему выйти из больницы, его сразу понесёт, но, нужно отдать Чуе должное, потому что расстраивать его совсем не хотелось. Ямамото вдруг садится на скамейку рядом, и Дазай почти дёргается от такой непосредственной близости. Всё же он не хотел бы вспоминать те месяцы, когда Морита был с ним. — Выглядишь хреново. — Разве можно так разговаривать с пациентами? — Ты больше не пациент. Так что с тобой случилось? — Я просто болел. — Я не про это, — Ямамото смотрит ему прямо в лицо, многозначительно очерчивая взглядом пластырь на глазу. Ну да, он ведь всё ему рассказал тогда, когда бился в истерике после неудачной попытки покинуть этот чёртов мир. В мыслях мелькает сожаление — нужно было просчитать тот момент лучше. — Ничего такого, — только и говорит. — Знаешь, Дазай, — он долго вздыхает, облокачиваясь спиной на стену и смотря теперь перед собой. Вид у него спокойный, хотя, возможно, немного взволнованный. — У меня в университете был хороший друг. И он, представляешь, был очень похож на тебя. Точно такой же упрямый, закрытый, хотя и сразу не сказать было — всегда улыбался, шутки шутил, — он снова посмотрел на Дазая, что с какой-то ненормальной заинтересованностью мял листок бумаги в руках. — Он покончил с собой на четвёртом году обучения, оставив некоторым людям, включая меня, голосовые сообщения, где рассказал о том, что чувствовал и что его постоянно тревожило. Обычная депрессия, как сказали остальные, но для меня это было сильным ударом. Я всегда думал, что хорошо знаю его, что мог бы помочь, а в итоге ничего так и не сделал. Поэтому, Осаму… — Не стоит, — Дазай перебил его, не желая и дальше слушать его историю. Он резко встал, да так, что голова на секунду закружилась, но он не подал виду. Улыбнулся, немного склонившись, и ушёл к выходу, надеясь, что больше никогда не встретит этого Ямамото. Теперь понятно, почему он так возился с ним в больнице, видел в нём своего покойного друга. Этого ещё не хватало. Дазай ненавидел подобного рода поучения. Да что они вообще знают?! Всегда говорят одно и то же, даже не представляя на самом деле, каково это. Ему больше нечего здесь делать — он выкидывает смятый лист бумаги в уличную урну, так и не дойдя до своего психотерапевта и не показав ему результаты. Настроение ни к чёрту, а ведь всё так хорошо начиналось. Не нужно было идти в эту мерзкую клинику, остался бы дома, отоспался, а потом пошёл к Чуе, но нет! Теперь он должен ехать ещё полчаса обратно, и лишь бы не вырубило в автобусе, а то пропустит свою остановку, и тогда лишь какое-то чудо должно будет произойти, чтобы он не бросился под колёса этого самого автобуса. Мысли о встрече с Накахарой успокаивают. Чуя вообще казался словно рубильником в жизни Дазая, выключал разом весь негатив, освещая всё вокруг одним своим присутствием. Их отношения всё ещё кажутся такими непривычными и нереальными, но Дазай не посмеет больше бежать от него. Чего скрывать, ему действительно хорошо с ним. Им хорошо вместе. И эти мягкие рыжие волосы, тёмные голубые глаза и до бабочек в животе искренняя улыбка, всё это так грело Осаму, словно он находился под тёплым одеялом, пока за этим самым одеялом была самая настоящая зима. Уютно. Он улыбается, подходя к его дому, и лишь слегка смущается, когда ему открывают дверь и сразу же тянут на себя, чтобы обнять. Вспоминаются события их прошлой встречи, когда Чуя провожал его до дома, и всё закончилось тем, что Осаму сидел у него на коленях, пока они целовались. На следующий день он так и не встал с кровати, почти убитый высокой температурой, хотя горячим он был не только из-за этого, но и из-за бьющих в голову воспоминаний и ощущений того поцелуя. Было немного стыдно, но он всё же убедил себя в том, что это должно было произойти, в конце концов, Чуя тоже, кажется, того хотел. Он ведь первым его поцеловал тогда. Невольно лезут мысли о том, что бы было, если бы его мать их не прервала своим уходом. — Как ты себя чувствуешь? — Чуя повёл его за руку на кухню, где уже приготовил чай и заботливо поставил на стол пиалу с печеньем с шоколадной крошкой, его любимые. — Хорошо, — он прошипел последние слоги слова, так как обжёг пальцы о горячую кружку, за которую схватился, и тут же начал трясти рукой в попытках унять боль. Накахара посмеялся поначалу, но потом подошёл, взяв пальцы Осаму в свои и внезапно облизнув их, вызвав на лице парня волну смущения. — Что ты?… Что ты делаешь? — Ничего, — он уселся прямо на него, обхватив одной рукой шею, и прижался к груди Дазая, который, в свою очередь, застыл каменным изваянием. Кажется, он даже не дышал, только глаза его судорожно бегали по всей кухне, пытаясь зацепиться хоть за что-то, кроме своих облизанных пальцев. Они, конечно, целовались уже, и, можно сказать, приняли новый этап их отношений, но Дазай всё равно не мог свыкнуться с этой мыслью. Чёрт, кажется, он сейчас просто взорвётся от переполняющих чувств, каких только — непонятно. Они все смешались, наложились друг на друга, и Дазай лишь боязливо, словно затравленно, поглядывает на Накахару, что, оказывается, тоже глядит ему в лицо. Дазай сходит с ума, потому что, наткнувшись один раз на этот нежный взгляд, он больше не может отвести глаза, буквально приклеившись ими к лицу напротив. Чуя смотрит с такой мягкостью, приправленной каплей беспокойства, потому что, видимо, Осаму слишком явно растерялся. Он вообще не в силах держаться, когда Чуя рядом, сразу же теряет абсолютно все свои навыки общения и не только, да что там, даже глотать становилось каким-то необоснованно трудным действием, которое нужно было изучать на протяжении десяти лет, а потом получать докторскую степень. Накахара вдруг улыбается уголком губ, спуская вторую руку Осаму на грудь, немного надавливая, чтобы расслабить его, а то скоро задохнётся так. — Я хотел пригласить тебя на мою выпускную церемонию. На этой неделе, кажется, в четверг. Ах да, Чуя выпускается из школы. Как и все его одноклассники, а он один позорно остаётся на второй год, недопущений к итоговым экзаменам, так как пропустил слишком много занятий, пока находился в больнице. Как-то паршиво становится, он, вообще-то, был одним из лучших учеников, а тут… Несправедливо. — Мне нужно проверить мой ежедневник, — шутит он, улыбаясь, хотя на деле жутко боится. Боится спросить, куда будет поступать Чуя, будет ли уезжать. Он уже не раз думал об этом, всю неделю засыпая с этой мыслью. Анго и Тачихара, с которыми он более или менее общался в своей школе, ведь тоже уедут, а об Одасаку и думать больно. Ему, вроде как, не привыкать быть одному, выживать в квартире с родителями и постоянными драками, но за последний год он совсем размяк с Чуей и Одой, что носились с ним, как с ребёнком. А тут их обоих не будет, и что тогда ему делать? — Придурок, — смеётся Чуя, так и не слезая с его колен. — Кстати, Тачихара позвал меня на свою церемонию тоже. Ты можешь пойти со мной, — Дазай морщится. Не хотелось бы идти на выпускной своего же класса, когда выпускаются все, с кем он учился, но только не он. Он так и видит все направленные на него взгляды, приправленные презрением и жалостью; наверняка они уже прознали, где он пропадал всё это время. — Я не настаиваю. Если не хочешь… — Конечно, я пойду с тобой, — и кто его за язык дёрнул? Ну и ладно, чего он, боится мнения сверстников? Они и так его недолюбливали, так что плевать. — Спасибо, — Чуя чмокает его в нос, снова заставляя Дазая покраснеть. Хотя, казалось, куда сильнее? — А Тачихара хоть знает? Он, помнится, не хотел, чтобы мы общались. — Да, он тебя, конечно, не любит, но ты сам виноват, — хмыкает Накахара. — Потерпит. Кстати, чай уже остыл, — он зачем-то сунул палец в кружку, проверяя температуру напитка, а потом залпом выпил весь чай, закусив шоколадным печеньем, которое всё раскрошилось прямо на пол. Надо бы убрать прежде, чем вернётся мама, чтобы не заставила его делать генеральную уборку по всему дому. Настроения на мытьё полов нет, особенно когда перед собой Чуя видит всё ещё растерянный взгляд карих глаз. Пластырь на его лице забавно отклеивался с одной стороны, поэтому Чуя вскочил, достал аптечку и залатал его заново. Так бережно и аккуратно, что Осаму совсем расслабился под его прикосновениями. Спать хотелось неимоверно, он широко зевнул, клацнув зубами, в Чуя на это лишь поднял брови. — Ты спал неделю, неужели не выспался? Дазай, набравшийся откуда-то смелости, сгрёб его в охапку, подняв на руки — было тяжело, он хоть и был высоким, но мышц у него совсем не было, в отличии от Чуи, чьей физической подготовке Дазай мог только завидовать, — дотопал до спальни и скинул его на кровать, укрыв одеялом и плюхнувшись следом. Ошарашенный Накахара так ничего и не сказал, а потом так звонко рассмеялся, что заразил своим смехом Осаму. — Заткнись, — Дазай пытается закрыть ему рот ладонью, но Чуя не успокаивается, почти облизывая его руку, отчего Осаму смущается ещё сильнее. — Чуя, хватит, — почти что ноет он, в итоге отдёрнув руку и уткнувшись лбом тому в грудь, обняв одной рукой. Накахара вроде как успокоился, обняв Дазая в ответ, но всё ещё широко улыбался, перебирая его каштановые спутанные волосы и поглаживая второй рукой его спину, совершенно нагло водя рукой по ягодицам, вызывая на теле парня мурашки. Чёрт, и как так вообще можно заснуть? Смущение и стыд нахлынули Дазая с головой, когда рука Чуи слегка задела край его брюк, и он прижался ближе к его груди, руководствуясь непонятно чем. Одновременно хочется и чтобы Чуя продолжил, и чтобы остановился. Он не знает. Хотелось бы что-нибудь сказать, вот только ему кажется, что слова излишни. Из горла лезет лишь оглушающий его самого стон, когда всё тело пылает огнём от одних лишь махинаций рук вдруг подскочившего парня. Чуя нависает над ним, перевернув того на спину, и смотрит так, что все мысли из головы вылетают, далеко-далеко, оставляя в глазах кофейного цвета лишь отголоски страха и похоти. Да, Дазай немного боится, особенно сейчас, когда уверен, что отказать не сможет — не хочет. Новые ощущения всегда пугали его, но, твою же мать, как же хочется нырнуть в этот синий омут напротив. — Ты хоть знаешь, что делать? — всё же решает убедиться. — Не все такие олухи в отношениях, как ты, сладкий, — прозвучало обидно, и Дазай даже хотел возмутиться, вот только его тут же отвлекли, бессовестно залезая в штаны, минуя трусы и так горячо проводя ладонью по напряжённому члену. Боже! Дазай едва не закричал, откинув голову на подушку и закусив губу. Никто его так не касался, да он и сам таким особо часто не занимался, чувствуя себя в подобные моменты не то чтобы неловко, просто неправильно. Будто он делает что-то не то. А тут! Чтоб тебя, Накахара! Одежда летит прочь, и Дазай хватается за всё ещё одетого Чую, почти возмущённо стягивая белую помятую футболку с его плеч. Тело парня оказалось даже более привлекательным, чем Осаму себе представлял. Сильные руки, очерченные напряжённые мышцы и невероятно очаровательная линия рыжих волос ниже пупка. Внезапно стало как-то стыдно за своё собственное телосложение; его рёбра выпирают, на торсе пара синяков и царапин, внизу живота красуется старый белый шрам, который он получил ещё ребёнком — упал с велосипеда на непонятно откуда взявшуюся проволоку возле дороги, костлявые ноги и руки, уродливые рубцы на запястьях; захотелось закрыться, одеться и никогда себя не показывать. Он, конечно, мог бы привести себя в форму, но как-то не до этого было. Он скрестил руки на груди, отчаянно пытаясь спрятаться, но Чуя, нахмурив свои тонкие рыжие брови — хотя, наверное, он их и не рассхмуривал, — попытался их отодвинуть. Силой Дазай не отличался, и жестоко отставал в этом Чуе, поэтому в следующую секунду его руки припечатали с двух сторон от его головы. Паника начинала щекотать его нервы, и он почти что поддался, пока не заглянул в лицо Накахаре. — Эй, — он позвал его, нежно поцеловав в губы, всё ещё крепко удерживая. В голосе было столько нежности, что Осаму уже от одного этого успокаивался. Чуя слегка улыбнулся, всё пытаясь привлечь взгляд Дазая на себя, потому что тот бегал глазами по всей комнате, задерживая их то на потолке, то на полке у двери, заставленной всяким хламом, что Чуя гордо называл коллекцией. — Если ты не хочешь, я прекращу. Только скажи. Не нужно себя заставлять. — Я… Я не… — на полке всё также стоят стопка манги, пара книг, которые Дазай сразу узнал — Чуя приносил их ему в больницу, но, честно говоря, содержимое он не запомнил, несколько забавных фигурок, фотокамера. Вот её он определённо видел здесь впервые. Попытался в точности вспомнить, как там всё стояло, что даже забыл на минуту, что от него всё ещё ждут ответа. — Мне некомфортно. Без одежды. Я плохо выгляжу. Чуя ошарашено смотрит на него, не веря своим ушам. Даже усмехнулся, решив, что ему послышалось. — По-моему, выглядишь охуенно. — Вот только не надо. — Я серьёзно. — Не издевайся. — А я и не думал, — он склоняется над ним, снова касаясь пересохших от волнения губ. Целует нос, лоб, щёку — всё, до чего только может дотянуться, и Дазай сдаётся — будто бы у него был шанс этого не делать, — и целует в ответ. Ладонь возвращается на место, чуть массируя чувствительное место, возвращая парню чуть спавшее возбуждение и вырывая из груди томные вздохи. Честно сказать, Чуя тоже нервничает, но виду не подаёт. Вот так касаться Дазая, аж голову сносит. Раньше он только и мог мечтать об этом, хоть и было стыдно, передёргивая то и дело в душе, представляя его обнажённое тело, всё в порезах и синяках, мокрое, с мурашками по коже, такое же, как в их первую встречу, только без одежды. Он ещё тогда подумал, что Дазай до чёртиков привлекательный, зашуганный только какой-то, но это добавляло ему очаровательности. А теперь, буквально чувствуя, как он плавится под ним, Чуя готов прямо сейчас взлететь; адреналин всё больше подскакивает у него в крови, а в шортах жмёт, будто одежда на десять размеров меньше. Пальцы немного трясутся, а по лбу так быстро проскальзывает капля пота, склеивая чёлку с кожей, когда он касается ягодиц Дазая, проскальзывая указательным пальцем в промежность, заставляя парня испуганно дёрнуться. Ах да, смазка. А смазки то и нет. Он быстро и почти неразборчиво шепчет Осаму подождать секунду, а сам срывается с кровати, опрокидывая судорожно коробку со стола, находя там только какой-то крем для рук. Ну и то сойдёт. Он возвращается к Дазаю, что уже буквально представляется жидкой массой, пластилином, из которого Чуе позволено лепить всё, что угодно. От этого в груди что-то зажимает, лёгкие вздымаются, грозясь заработать гипервентиляцию, руки трясутся ещё сильнее, и он, облизывая покусанные губы, выдавливает почти треть тюбика себе на пальцы, принимаясь расстирать его меж ягодиц. Осаму трясёт не меньше, и он хватается пальцами то за простынь, что уже скомкалась по краям, то за сильные руки Накахары. Некий страх всё не уходил, и он влажными глазами пытался наблюдать за парнем, что с каждой секундой всё больше сосредотачивался на том, чтобы как следует его растянуть. Ощущения не из приятных, но он готов ему довериться. Это же Чуя. Накахара, мельком взглянув на распластавшимся под ним Дазая, улыбнулся краем губ, пытаясь сохранить спокойствие, но с трудом удерживался. Сердце билось, как бешеное, похоть ударяла в глаза, застилая всё пеленой, но он не позволял себе сорваться. С Дазаем нужно аккуратнее, он этого заслуживает. А Чуя потерпит. Ему не сложно. Сложно ещё как, потому что Дазай вдруг вытянул свои длинные худые руки, притянул ближе к себе, едва не опрокинув на свою тяжело вздымающуюся грудь, и поцеловал. Мокро, страстно, с нотками отчаяния, почему Чуя слегка смутился, но продолжил, переня контроль на себя. Внезапный стон оглушил обоих. Дазай выгнулся, дёрнув ногой и больно схватившись за рыжие волосы, налипшие Чуе на лицо. Накахара тут же сообразил, махнул головой, словно смахивая с себя всю неуверенность, и поцеловал снова, нагло просовывая ему в рот язык, исследуя им всего Дазая, проводя по нёбу и зубам. Он так и не понял, в какой момент пальцы заменило нечто покрупнее, но оно, наверное, и к лучшему — больно не было вообще, Дазай забылся, утопая в блаженстве и ласке. Так хорошо ему никогда не было, а от сильных рук Накахары, что были буквально везде, потрогав и надавив на каждый миллиметр его тела, уносили его в какой-то иной мир. Чуя двигался медленно, постепенно наращивая темп, каждую минуту целуя Дазая то за ухом, то в рассечённую бровь, отчего её неприятно щипало, но только добавляло какого-то ненормального удовольствия. Он с определённой частотой задевал комок нервов внутри, вырывая из Дазая хриплые стоны. Парень цеплялся в него, наверняка оставляя мелкие ожоги от трения бинтов о кожу. Но Чуе как-то плевать. Он здесь и сейчас, держит Осаму крепко-крепко, не собираясь отпускать и на секунду. Они не могут существовать по отдельности. Вообще нет. Абсолютно невозможно. Дазай громко стонет, выгнувшись, чувствуя себя на грани. Он тянется к своему изнывающему члену, пытаясь получить хоть какое-то трение, но его руку тут же перехватывают. Он едва не плачет от разочарования, затуманенными мокрыми глазами смотря на Чую, словно через запотевшее стекло, и снова лезет целоваться. Господи, сделай уже, пожалуйста, что-нибудь! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Ждать долго не приходится, его резко переворачивают, отчего он теряет равновесие, но упасть ему не дают, ставя почти что позорно на колени и сразу же заставляя забыться. Чуя везде, абсолютно везде. Его горячий член всё двигается внутри него, заставляя чуть ли не кричать от накрывающего удовольствия, сильные руки обхватывают его торс, призрачно касаясь подушечками пальцев живота, ладонь накрывает его собственную плоть, растирая предэякулят по всему стволу, задевая венки, и двигаясь с таким же напором и быстрым темпом. До одурения приятно, и Осаму утыкается лицом в подушку, совершенно не зная, куда себя деть, как вообще жить с такими ощущениями, да это просто невероятно! Чуя внезапно надавливает пальцем на до искр перед глазами чувствительную красную головку, вызывая полукрик-полустон, и Дазай дёргается вперёд, совершенно случайно потянув Чую на себя и сжимая его внутри так сильно, что тот шипит, изливаясь внутрь. Они тяжело дышат, развалившись вместе на кровати. Ничего не понимают. Они и не здесь вовсе. Где-то в другой вселенной. Там, где только они вдвоём. — Блять, — выдыхает Чуя, слезая с Дазая, отчего последний обиженно хнычет. Он целует его в лоб, проводя пальцем по внутренней стороне бедра. Тот весь дрожит, скорее всего не от холода совсем, а от накрывшего с невероятной силой оргазма, но он всё равно бережно накрывает его одеялом, лыбится во все тридцать два, не отрывая взгляда от отходящего от всего этого измученного парня. — Блять, — хрипло повторяет Дазай, почти смеясь.